Он хватает меня за руку, не говоря ни слова. Дёргает на себя с такой злостью, что в плече что-то неприятно щелкает, и вжимает в свое тело.

— Что, понравилось? — он почти выплевывает эти слова, глядя в упор. — Пришла за продолжением? Захотелось, а больше никто не согласился быть после всех?

Он не играет. В его глазах — чистая, неприкрытая ненависть. Ему противно, что я здесь, противно, что я пришла, и он хочет, чтобы я прочувствовала это каждой клеткой, прежде чем мы снова станем друг для друга лишь способом притупить боль.

В этот момент я замечаю движение в стае, обступившей нас. Из темноты выныривают экраны. Пятеро из них, не больше, синхронно достают телефоны, наводя камеры прямо на нас. Тихие щелчки блокировки экранов звучат для меня как выстрелы. Я понимаю: это не просто шоу для своих. Это контент. Завтра это видео будет гулять по всей школе, в общих чатах, в лентах, обрастая грязными подробностями, и моя репутация превратится в пыль.

Он кривит губы в усмешке, замечая мое состояние, и давит сильнее. Ему мало того, что я пришла сама и сделала первый шаг. Ему нужно, чтобы я окончательно растоптала остатки своей гордости прямо здесь, под прицелом камер.

— Ну, будь хорошей девочкой, попроси меня, — процеживает он сквозь зубы, усиливая хватку на запястье. — И не один раз. А я еще посмотрю и подумаю, стоит ли мне соглашаться.

Воздух вокруг становится густым, почти осязаемым от стыда. Стая за спиной замирает, и теперь единственным звуком, кроме нашего дыхания, становится едва слышное жужжание работающих устройств. Я смотрю в его лицо — искаженное злобой, жесткое, чужое. Я делаю глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя внутри всё сжимается от ненависти — к нему, к ним, к тем, кто сейчас фиксирует мое падение на цифру, и прежде всего, к самой себе.

— Пожалуйста, — повторяю я, почти шепотом. — Пожалуйста.

Он замирает, изучая моё лицо, как будто пытается найти там хоть каплю мольбы, хоть что-то, что сделает этот момент по-настоящему «грязным» для вечности, записанной на эти телефоны. Его пальцы на моем запястье сжимаются чуть сильнее, оставляя следы, но я не отвожу взгляда. В этой игре нет победителей, есть только фиксация моего поражения.

Он хватает меня и тащит к дому. Его тяжёлая рука плотно лежит на моей ягодице. Он в бешенстве, и этот его гнев создает такой жуткий контраст с тем, в кого он превращается во время секса, что у меня начинает дергаться глаз — непроизвольный нервный тик.

Он даже не пытается прогнать стаю. Он тащит меня через весь район, демонстративно лапая на глазах у всех, словно клеймит собственность.

У самого порога он наконец убирает руку, и вся эта свора шакалов, тянувшаяся за нами, как на привязи, замирает под его тяжелым взглядом. Он резко разворачивается к ним, и в его смехе слышится не веселье, а металл.

— Никакого «автопати». Никакого дележа, — в его голосе сквозит издёвка. Он смеётся мягко и гадко, запуская мне руку между ног. — Вы тут на что рассчитывали? — бросает он, обводя их холодным взглядом. — Она только моя сучка, и трахать её буду только я. А вам, если приспичило, придется самим подсуетиться и надрессировать других школьных шлюх.

Он захлопывает калитку прямо перед их носами. Грохот железа о бетон звучит как окончательный приговор, отсекающий нас от внешнего мира. Остается только тишина внутреннего дворика и его дыхание, всё ещё сбившееся от ярости.

Глава 15.

— Что, Су Бок тоже надоел? Так быстро? — Его голос вибрирует от ярости, он даже не смотрит на меня, широкими шагами направляясь к дому. — Планируешь всю жизнь ходить по рукам, а потом возвращаться ко мне? Я для тебя просто безотказная помойка без капли достоинства. Можно забить на мои чувства, приходить сюда, когда приспичит, чтобы просто подергать за член и…

Он обрывает фразу, взлетая на крыльцо. Я иду следом, как тень. Он раздевается на ходу: пиджак, галстук, рубашка. Ремень, брюки — всё летит на пол, как те хлебные крошки, которыми Гензель метил дорогу в лесу, надеясь вернуться домой. Такие же ненадёжные, рассыпающиеся следы наших отношений.

Он разворачивается ко мне лицом только в спальне.

Я прикасаюсь к нему. Он закрывает глаза и тяжело опускается на кровать. Я целую его — губы всё такие же, пугающе мягкие. Он подставляет шею, и когда я оставляю на ней ряд бледных засосов, я вдруг замираю, рассматривая эти пятна.

Он мгновенно впадает в панику.

— Меня никто не трогал, кроме тебя. Я клянусь, — шепчет он, севшим голосом, сиплым как при сильной простуде. — Пожалуйста, не останавливайся. Клянусь, у меня никого не было, никого кроме тебя.

Он хнычет, пальцы лихорадочно тянутся к моей юбке, стягивая белье. Помогает мне забраться на кровать. Я зависаю над ним, но он подается навстречу, приподнимается и, надавив на мои бедра, опускает себе на лицо. Присасывается.

Он делает это долго, монотонно — однообразное, почти механическое движение. Он не пытается доставить мне удовольствие, он просто сосет, как ребенок сосет палец, пытаясь успокоиться унять тревогу и растянуть сам процесс, добавив ему значимости за счет тайминга. Оргазм, приходящий от такой стимуляции, получается невыразительным, жалким. Но он продолжает работать ртом, повышая интенсивность, вынуждая меня кончить целенаправленно, будто доказаывая что прежде он издевался намеренно, не давая кончить.

Затем он аккуратно отстраняется, переворачивает меня на спину и нависает сверху, обнимая, удерживая весь вес на согнутых коленях.

— Я люблю тебя.

Мне смешно. Особенно после того, что было на улице. Я смеюсь, но смех тут же захлебывается разочарованным вздохом. Он жалкий. Не потому, что признается в любви, а потому, что врет. Это дешевая, банальная ложь. Мог бы просто сказать: «Ты нужна мне», «Мне плохо без тебя», «Я больше не могу ни с кем другим». Любая из этих фраз была бы правдой. Но это зашкварное «люблю» после того, как он выставил меня на посмешище перед толпой — это просто верх низости.

Глава 16.

Он входит в меня плавно, почти осторожно, и этот резкий контраст с его недавней уличной яростью бьет по нервам сильнее любой грубости, заставляя кожу гореть. Его движения теперь лишены агрессии; он обволакивает, замирает внутри, словно боится спугнуть этот хрупкий момент, когда мир сужается до наших тел.

В процессе он стонет в голос — томно, как плохая актриса в дешевой порнографии, где этот звук — единственное, что ей удается на 10 из 10, пока распахнутые глаза остаются пугающе пустыми. Он хнычет, голос то и дело срывается в плач, переходящий в истерику.

В конце его прорывает окончательно. Теряя всякий контроль, он не в силах остановиться, и, достигнув пика, начинает рыдать в голос, вкладывая в этот крик всё свое отчаяние. Он замирает надо мной, тяжело опираясь на руки, с лицом, искаженным до неузнаваемости — в этой позе он до боли напоминает главного героя из самой дешевой, слезливой мелодрамы, который рыдает над телом убитой героини.

Ничего не помогает. Сколько ни ебись — теперь и это не срабатывает. Мне не просто плохо, я буквально захлёбываюсь собственным горем. Я не хочу вспоминать, думать, потому что любая мысль об Ан Джи приводит меня к одному и тому же выводу: лучше бы он жил вместо меня. От него было бы куда больше пользы. Возможно, он ушел бы в науку, сделал бы там открытие — или даже не одно, — а я продолжаю коптить небо, абсолютно бесполезная. Смотрю видосы в Douyin, которые мне даже не нравятся.

Я уже давно не заходила на сайты, для которых нужен VPN. это место превратилось в сборище униженных и пристыжённых, которым должно быть стыдно за то, какие они есть. Жалкие извращенцы, которые выплёвывают в чатах на порносайтах по интересам всю свою обиду и озлобленность, вгрызаясь в этот мир и отказываясь уйти. Раньше это было милым местом, где можно было спокойно провести вечер среди единомышленников, которые не будут тебя осуждать. Но в последнее время всё превратилось в токсичную помойку, где тлеют бесконечные распри о «чистоте» и соответствии членов клуба его направленности. Мой любимый сайт тоже превратился в какую-то экстремальную радикальную группировку психопатов, которая хочет вживую отсечь часть собственного тела.