Я хочу его поддержать, но не могу придумать правильных слов или жеста. Мне очень плохо. Я не хочу дотрагиваться до него или говорить, но делаю над собой усилие — только с мыслью, что если что-то случится с Сон Джэ, то будет моя вина. Я неловко поглаживаю его по плечу и ухожу вперёд. Он останавливает меня, сжимает плечи и говорит: «Я люблю тебя».

Цена этих слов — грош в базарный день.

Бок Сун тоже говорил, что любит. Это как задача по химии: определенный алгоритм. Ты говоришь девушке, что любишь её, потом говоришь, что хочешь секса, и третий шаг — «ты что, мне не доверяешь?», просто чтобы забраться между плотно сжатых коленок. Так он и сказал, стоя на заднем дворе школы. Но я даже не заплакала. Наверное, даже не расстроилась. Просто исчезла. Перестала выходить из класса на переменах и не пересекалась с ним. Наверное, он до безумия рад, что наши отношения так и не стали достоянием общественности, болезненно не ударив по его социальному статусу. Особенно после того, как меня объявили беременной от ильджина-второгодника шлюхой на всю школу.

И вот Сон Джэ сейчас пытается пройти по тому же пути. Вся эта чушь про любовь — просто рычаг давления. Сначала он говорил, что любит меня, чтобы предотвратить распространение слухов, которые разрушат его доброе имя. Потом говорил, что любит, просто чтобы не потерять доступ к сексу.

А я о нём переживала… Мудак.

Ни разу не справился за это время, ни разу не помог, ни разу не проводил до дома. Просто не постоял рядом. Просто сделал меня виноватой и свалил в туман. Любовь. Безымянный парень из параллельного класса сделал для меня больше, чем он.

Я вспомнила Ин Сон. Она подошла и передала записку после того, как брата не стало. Шоколадку и записку на желто-коричневой бумаге. В ней было написано, что она благодарна моему брату за то, что он уговорил её не прыгать с крыши школы. Просто уболтал. И что ей жаль, что она не смогла сделать того же для него.

Глава 13.

Су Бок сидел в пустом кабинете, запрокинув голову. Его движения были механическими: он закидывал в рот таблетки, запивая их водой. Но стоило ему опустить голову, как всё стало очевидно — глаза были красными, опухшими, выдавая недавние слезы.

Я закрыла дверь с той стороны, оставшись в коридоре. Десять, пятнадцать минут тишины — он не выходил. В конце концов, я решилась. Просто вошла и села на заднюю парту в противоположном ряду.

Его прорвало. Он плакал, не сдерживаясь. Я не произнесла ни слова, просто молча положила на парту рядом с ним пачку одноразовых носовых платков. Он сжал их одной рукой, поглаживая упаковку другой, и один уголок его рта нервно дёргался, пока он говорил:

— Ей всего одиннадцать, — сказал он, глядя в стол. — У неё рак. Её не лечат, потому что шансов на выздоровление почти нет.

Он снова запрокинул голову, будто пытаясь не дать слезам выплеснуться наружу.

— А мы уже взяли кредит на мое обучение… В универе. Заранее, потому что папа выйдет на пенсию через четыре года, и в этом году ему уже не одобрили бы кредит на такую сумму. Теперь она точно умрет. Потому что на лечение деньги больше не дадут, тем более с её прогнозами. Получается, своим будущим я убил возможность на её.

Он замолчал, глядя в окно. Я медленно стянула с плеча рюкзак и опустилась на соседний стул, чувствуя, как в теле разливается странное оцепенение. Я пыталась подобрать слова, хоть что-то, что можно было бы сказать, но слова, крутившиеся на языке, казались абсолютно бесполезными.

Сказать «всё наладится» или «всё будет хорошо»? Я осеклась на полуслове.

Здесь все было безнадежности, такие фразы звучали как кощунство. Ничего здесь не наладится. Хорошо уже не будет — ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо еще. «Время лечит» — это такое же дежурное враньё, как «давай останемся друзьями» при расставании: красивая обертка, за которой скрывается пустота.

И тут меня пронзило осознание: я вдруг поняла, что он на самом деле делал на кладбище. Они уже купили для неё место. Это было настолько страшно, настолько буднично, что у меня перехватило дыхание. Я хотела произнести что-то утешающее, сказать, что боль утихнет, но тут же прикусила язык. Ложь. Очередная бесстыдная ложь.

«Мне жаль» — это было правдой, но произнесенное вслух, оно казалось мне чем-топакостным, мелким, едва ли способным коснуться той бездны отчаяния, в которой тонул Су Хек. Если бы здесь был Ан Джи — если бы он сейчас сидел рядом, — он бы наверняка нашел нужные слова, какую-то простую, но важную поддержку, которая заставила бы Су Бокавыдохнуть. Но я не была им. У меня не было его дара.

В полной беспомощности я полезла в карман и нащупала там леденец. Выудив его, я молча положила на столешницу мятную конфету в шуршащем пластике и неуверенно, почти извиняющимся жестом похлопала его по плечу.

Внутри пульсировала лишь одна горькая мысль: когда в жизни происходит такая «жопа», дыру от неё в душе не прикрыть никакими словами. Я облокотившись на рюкзак, лежащий на коленях, и просто молчала.Его пробило судорожным вздохом.

— Я убийца. Сейчас её кормят только болеутоляющими, а не лечат, а мы говорим ей, что она скоро поправится. Поправится…

Он всхлипнул.

Мы не друзья; скорее — соучастники по молчанию, повстанцы посреди чужой, безупречно выстроенной утопии.

Как и положено, мы не здороваемся. Но я вижу его насквозь. Я знаю, что он начинает день с капель от красноты глаз, чтобы спрятать последствия бессонных ночей перед объективами камер. Знаю, что он учит танцевальные связки из V Live до тех пор, пока движения не начинают сниться в лихорадочном бреду. Он зубрит верные ответы по истории и химии, превращая собственный мозг в сухой, бездушный справочник. А потом — хагвон, бесконечные часы физики и математики, которые он теперь высиживает в одиночку, без моего брата.

В этом молчании между нами висит один и тот же вопрос, липкий и удушающий, как дым. Мы оба знаем, что он грызет Су Бокаизнутри, так же как он грызет меня.

Заслуживает ли он оставаться живым больше, чем его одиннадцатилетняя сестра?

Мы ищем логику там, где её нет. Пытаемся понять, по каким критериям небесная канцелярия распределяет свои квоты, кому отмерено полноценное десятилетие, а кому — лишь огрызок времени. Мы оба пытаемся вычислить формулу: почему одних забирают в самом начале, а другие продолжают волочить существование, чувствуя себя лишь случайной ошибкой в расчетах судьбы?

Он не находит ответа в формулах, а я не нахожу его в тишине. Мы просто два человека, которых объединяет только одно: мы оба знаем, каково это — быть живым, когда кто-то другой заслуживал этого гораздо больше.

Глава 14.

Я иду за Сон Джэ. Он в окружении стаи гиен. У этих тварей нет ни чести, ни самоуважения — прямо как у меня. Ну, или почти. Я еще не опустилась на такое дно: по крайней мере, у меня хватает сил не врать себе, что я «хороший человек».

Он замечает меня не сразу. Только когда лающий, удушающий смех прокатывается по стае.

— Смотри, твоя сучка прискакала. Соскучилась?

— У неё зачесались?

— Озабоченная.

Сон Джэ молчит. Он впитывает атмосферу, смакует её. Он зол, но он хочет. Ему нужно переварить свою обиду, чтобы с жадностью вцепиться в то, что само приплыло к берегу. Ну же, соображай: бесплатное, сговорчивое мясо. Ни ухаживаний, ни подарков, ни претензий на социальный статус. Просто насадка.

Я ненавижу его. Но секс с ним — единственный подвиг, на который я сейчас способна, лишь бы меня не разорвало на части от крика, застрявшего где-то глубоко внутри. Когда другие произносят это слово, в нем слышится какая-то инстаграмная эстетика, красивые позы и чувства. А для меня это совсем другое. Это не про нежность. Это про желание, чтобы горячее, жесткое тело вбивало в стену мой затылок, вышибая из головы всё остальное — все мысли, все воспоминания и всю ту невыносимую пустоту, которая не дает мне дышать.