Травма – универсальна. Она свойственна не только маргинальным субъектам, но и вполне нормативным людям, не выходящим за пределы порядка культуры. Но, если пограничная личность артикулирует травму напрямую, зачастую практикуя её эксгибиционистскую подачу в виде гиперреалистического перформанса и создавая вокруг себя личностный миф, то обывателям, которые боятся Реального, проще вытеснить травму и прикрыть её воображаемыми сценариями благополучной жизни. В крайнем случае, если речь идет об обществе постмодерна, они могут постигать травму опосредованно, эстетически, через искусство, освещающее тему смерти и преподносящее травму на некотором расстоянии посредством сентиментальной метафоры артистического эксгибиционизма. Такое искусство нередко создается для них маргинальными субъектами, использующими собственный радикальный опыт как материал для создания мифа. Речь идет о Символическом Реальном вместо Реального, слишком Реального.

Символическое Реальное как пространство «удобной» эстетизированной катастрофы компенсирует онтологическую скуку и скудную событийность собственной жизни. Потребители художественной репрезентации смерти – это потребители одомашненного Чужого, наблюдатели за его смертью. Вуайеристы живут в воображаемой зоне комфорта, куда не проникает реальность смерти в чистом её виде. Именно этих людей и следует в первую очередь «лечить» от собственной скрытой травмы, связанной со страхом судьбы, вины, ответственности, пустоты, между тем, как открытые «травматики» часто оказываются людьми, морально вполне здоровыми, и единственное, в чем они нуждаются, – это не в подавлении травмы, а в перестройке режима травмы на режим творчества, когда Реальное становится позитивным источником самореализации в Символическом. Именно этот тип вброшенного в бытие человека – от героя Платона до героя Камю – мы и назвали радикальным субъектом. Эмпатия – вот, что нужно радикальному субъекту, чтобы он не превратил свою жизнь и жизнь окружающих в террор, выпустив Реальное напрямую, без переработок и пощады.

Итак, Царь-Колокол как герой абсурда в нашей книге сам является радикальным субъектом, действующим без Отца, и одновременно его Отцом, который не дает ответа Сыну. Молчание Царь-колокола – это отсутствие отклика в ответ на зов радикального субъекта со стороны Отца. «Отцом» может быть не только Бог, но и любой символический авторитет в культуре, любая из её значимых институций: Родина, государство, церковь, литература, армия, семья и т. д. Радикальный субъект взывает к Отцу, силясь услышать звон колокола в свою поддержку. По сути, он находится в состоянии Голгофы, когда ответа не следует, ибо ответ – структурно невозможен. Замысел мироздания разработан так, что именно отсутствие ответа и делает обыкновенного человека радикальным субъектом, потому что проявить категорический моральный императив служения без воздаяния можно только в условиях полной тишины и полного отсутствия означающих. Царь-колокол есть предпосылка рождения радикального субъекта, ожидающего услышать звон, и сам ожидает звона с небес. Категорический моральный императив является этическом аргументом в пользу бытия Бога у Канта. Молчание, следовательно, как путь к категорическому моральному императиву является частью Божьего замысла, замысла Отца, допускающего проявление свободной воли личности. В трактате «Я – Ты» Мартина Бубера молчание есть высший ответ Бога[4]. Бог реагирует на верующего в него не иначе, как посредством молчания.

Молчание есть высший ответ Бога на вопль странника в пустыне. Образ Бога, Отца, Истины, Родины, Традиции для радикального субъекта – это всегда образ сокрытого Бога, Бога, который, как поначалу кажется, не слышит Гефсиманской молитвы. Радикальный субъект служит истине без ответа со стороны Большого Другого. Но именно безответность придает его выбору абсолютную бескорыстность, ибо служение превращается в чистое добровольчество, в этический поступок, совершаемый исключительно силой нравственной воли. Жест онтологического мужества напрочь лишен здравомыслия: «Делай, что должен, и будь, что будет». Радикальный субъект – герой экзистенциального абсурда, – и только в нём он может состояться. Поэтому молчание – это самый жестокий и самый верный ответ Царь-колокола. Реализация радикального субъекта, которому надлежит возвести здание Символического из Реального и дать имена вещам, происходит всегда в одиночку, без внешней помощи со стороны Большого Другого: «Русские не придут, потому что это и есть мы».

Радикальный субъект оказывается в ситуации полной богооставленности, граничащей с упрямым отчаянием. Он лишен каких бы то ни было двойников, он не имеет права наслаждаться посредством Другого: будучи сам расколотым, он не может опереться на petit'а. Чудо веры состоит в том, чтобы самоактуализироваться и продолжить служение несмотря ни на что, в условиях полного отсутствия внешнего взбадривания. Если человек, служащий высшим духовным ценностям, не получает ответа от их внешних носителей, ценности должны полностью интериоризироваться, стать внутренними. Поэтому чудо возможно, если традиция, которой служит радикальный субъект, из сферы внешней переходит в сферу внутреннюю и становится экзистенциалом, основой самости, глубинным архетипом, сингулярностью, обращённой во всеобщность. Служение традиции без внешней опоры является её осуществлением изнутри, самоосуществлением. Процедура истины разворачивается в пустыне: в этом состоит смысл преданности, не требующей для своего исполнения никакого окружения.

В первой части нашего повествования речь пойдет об имплицитной философии, точнее, о философствовании радикального субъекта, о его когнитивных качествах, о его способности мыслить, о стилистике его мышления. Недаром ведь Кант считал, что философом может быть каждый. Далее, соответственно, мы перейдем к этосу, рассмотрев мораль и нравы радикального субъекта, а потом, завершим книгу исследованием его эстетических качеств, то есть, поэзиса. Логос, Этос и Поэзис – три кита классической философии, связанные с гносеологией, онтологией и аксиологией, или же, с эпистемологией, метафизикой и эстетикой соответственно.

Безусловной и главной особенностью радикального субъекта является его склонность к философии как к поиску универсальной истины. Предварительно, до конкретизации в следующей главе, заметим: под «истиной» мы имеем в виду самость – индивидуальную природу человека, обращенную ко всеобщности рода человеческого, некий архетип личной экзистенциальной правды субъекта. Речь идет об особой склонности, связанной не столько с когнитивным, абстрактным, отвлеченным постижением, сколько с аксиологическим переживанием и практическим выражением философского знания в поступке, при условии (и это важно), что знание не теряет своей научно-академической глубины и умозрительной чистоты.

Радикальный субъект как философ, кто он? Неужели Кант, прячущийся в тиши кабинета? Или всё-таки выходящий на агору Сократ, способный воплотить учение в жизнь, обращаясь к людям, бросающийся в самую гущу экзистенциальной трагедии общества, как правило, далекого от истины?

Мы помним замечание Владимира Библера о том, что философия не сводится к истории философии и не является простым научным изложением последовательности учений великих философов, хотя и преподается в виде академической дисциплины[5]. В понимании философии следует опираться не только на Аристотеля, который определял её как совокупность научных знаний о мире, но и на Платона, который полагал, что философия рождается из удивления и воплощается в феномене диалога, встречи, общения. В платоновском понимании философия – это не академическая дисциплина, наука, теория, когнитивное знание, это – событие встречи. Современный философ Ален Бадью считает, что ему достаточно нескольких минут разговора со студентом, независимо от его знаний, чтобы понять, произошла такая встреча или нет. В качестве встречи философия становится чем-то сродни интуитивному искусству, демиургическому творчеству, идущему от сердца, от души субъекта.