Существует два основных подхода к философской истине, которые располагают её либо на стороне «Я», либо на стороне Другого. Первый подход, связанный с эгоцентризмом, можно полагать классическим, модерным, трансценденталистским. Он размещает истоки истины в критическом мышлении человека, его сознании и познании, ограниченном априорными формами созерцания и рассудка. Философия рождается из картезианского сомнения, из, говоря языком Жижека, знания пределов своего знания, знания незнания (сократовское: «Я знаю, что ничего не знаю»). Типичный герой Просвещения – Эдип, Фауст, ироник, скептик, критический идеалист, рационалист ищет истину, но не может её познать, в этом состоит его экзистенциальная драма, драма поиска универсальной истины, которая предстает в качестве сущности, данности, статической величины, познаваемого феномена или непознаваемого ноумена, однако же, чего-то такого, что в принципе структурно можно артикулировать, вычленить из аналитического единства мира, выразить в языке, обрисовать её силуэт, осязая, опредмечивая, выявляя, описывая в Символическом, выговаривая.

Подход, связанный с трансцендентальным сознанием субъекта, является еще эссенциалистским, потому что предполагает установку на поиск сущности вещей, даже, если таковая сущность и недоступна. В рамках трансцендентализма формируется представление о философии как о модели рационализации мира, в процессе которой внимание смещается от предмета к сознанию, осознающему, что предмет конституируется в актах его сознания. Рефлексия порождает установку на чистое сознание как на чистое смыслообразование, смысловую направленность на предмет, интенциональность, согласно которой человек начинает различать воспринимаемый им мир и объективный мир как таковой. Предметы – не такие, как нам кажутся, потому что между миром предметом и нами пролегает царство интеллигибельных смыслов – автономный самодостаточный мир значений, не привязанных ни к каузальным, ни к пространственно-временным связям. Переход к философскому мышлению предполагает внутренний акт задержки, отсрочки, «остановки», разделяющий во времени момент непосредственного восприятия и момент абстрактного мышления, называемый у Гуссерля epohe (греч. «остановка») – воздержание от суждений о мире, отказ от высказываний, в которых что-либо утверждается о предметах или предоставляется их наивно объективистская оценка, согласно которой воспринимаемый нами мир и есть объективный мир как таковой[6]. Заимствованный у античных стоиков прием epohe вводит философию в чистую субъективность мыслящего «Я» и продолжает кантовскую идею о том, что мышление не выходит за пределы самого себя, и даже ноумены, как провозгласили неокантианцы, располагаются не где-нибудь вовне, в объективном поле метафизики, а внутри мыслящего субъекта. Трансценденталистский подход является основным для ряда академических заведений и воспитывает не радикального субъекта истины, а книжного ученого, или, как сказал бы Библер, «человека образованного», эрудита, интеллектуала. Такой человек, безусловно, может стать хорошим академическим историком философии, но вряд ли встретится с философией по-настоящему, то есть, он не станет радикальным субъектом, способным к уникальному открытию, требующему выхода в бытие.

Второй подход к философской истине можно определить в качестве неклассического, постмодерного, имманентистского. Данный подход располагает философию на территории Другого. Философия находится на стороне речи собеседника, она рождается из общения, из интерсубъективных отношений, а не из чистого сознания «Я». Данный подход, хотя и утверждает относительность ценностей, апеллируя к тому, что они являются фикциями, рождающимися в процессе коммуникации, но всё же он – гораздо ближе к радикальному субъекту и выводит философию не из сомнения, а из удивления перед жизнью, благоговения перед конкретным бытием Другого в реальном времени. Данный подход распадается на психоаналитический и диалогический, в зависимости от того, что мы понимаем под истиной и как мы относимся к пребыванию истины в Другом. Лакан располагал истину вне субъекта и определял её как фрейдовскую Вещь – Das Ding[7]. Вещь связана с бессознательным (Реальным), структурированным, как язык (Символическое). Поскольку субъект у Лакана предстоит как всегда – «не весь» (расколотый, перечеркнутый, кастрированный субъект, или же, по Жилю Делезу, шизоидный субъект), Другой компенсирует ему личностную нехватку, выполняя функцию заполнения вакуума в структуре «Я». Вакуум – это вечная пустота небытия, зияние, Ничто, бездна. Человек навсегда утратил свою самость, вернуть ему этот «Золотой Век» невозможно, его возможно лишь компенсировать при помощи фрагментов языка, исходящего от другого субъекта. Человека нельзя спасти, но его можно «заговорить» (сшить).

Потому философия – это не просто речь, но речь Другого (учителя, оратора, политика), нередко оказывающего на ученика репрессивное давление своим авторитетом. Учитель здесь предстоит в роли идеального двойника, заместителя – petit'а. Мы обладаем способностью наслаждаться посредством Другого, то есть, переносить на Другого собственные качества активности или пассивности, склонности к действию или склонности к удовольствию, и затем требовать компенсации через Другого недостающих качеств. Другой обладает тайной того, кем являюсь «Я», поскольку он несет «мою» Вещь.

Примечательно, что в рамках психоанализа отношения с Другим (дружба, любовь, ласка, верность) никогда не могут быть подлинными, потому что они связаны с манипуляциями, рожденными культурой. В символическом порядке социума между мной и Другим устанавливаются цепочки означающих, регулирующих наши воображаемые идентичности, социальные роли, статусы, должности и т. д. Социум – это всегда общество спектакля, серия игр, связывающих людей, которые демонстрируют друг другу те или иные имиджи. Другой идеализируется или демонизируется, предстает «врагом» или «другом», но он всегда – метафора отражения, продукт стадии зеркала, некий образ, или, по Лакану, имаго. Поэтому и философствование на границе с Другим носит характер иллюзорной компенсации, фантазии. Лакановский критицизм не оставляет места для истины в общении с другим. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что именно лаканизм рождает критическую теорию, способную разоблачить все виды обмана в обществе, особенно в современном буржуазном обществе потребления Другого как вещи. Ни одно учение так мастерски не расправляется с гегемонией психической экономики, как учение Лакана. В этом смысле психоанализ близок к христианской теологии, разоблачающей эвдемоническую культуру как оптический феномен «прелести». Ни одно учение не обладает таким экзорцистским христианским эффектом по отношению к различным видам манипуляции. Ни одно учение так глубинно не выявляет корни наших заблуждений, как лаканизм.

В то же время лаканизм не утверждает, что заблуждение, которое не совпадает с фактами, является полным вымыслом. Не соответствуя фатам, оно отражает правду более глубокую, чем правда факта, – внутреннюю правду желания как некоего первообраза. Отрицая, что идеология является извращенной формой сознания, психоанализ, в отличие от К. Маркса, не сводит её к внешнему социальному обману, но выводит её ущербность из самой ущербности бытия, из глубин жизни. Любая философия, таким образом, становится идеологией, имеющей онтологические истоки. Любая философия становится продуктом грехопадения («кастрации», усекновения самости).

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.