— В прямом, — я посмотрела ему в глаза. — Никита, когда ты меня, япона мать, трахнешь?!

Мои слова повисли в воздухе, как взрыв Хиросимы. Никита побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел. Прямо как Риммка после литра водки(на алкоголь у неё страшная аллергия)

— Соня... — его голос дрогнул. — Ты что...

— Я хочу секса, Никита! — честно выпалила я. — Нормального, человеческого секса! Я девушка, у меня есть потребности, я...

— Соня! — он отодвинулся от меня, будто я ударила его. — Как ты можешь! Мы же договорились! Мы храним себя до брака! Это грех!

— Грех?! — я почувствовала, как во мне закипает злость. — Два года отношений без секса — это не грех? Это грёбанное издевательство Над моим репродуктивным здоровьем!

— Мы же с тобой молимся, — сказал будущий священник, вцепившись в Евангелие, как в спасательный круг. — Ты обещала ждать. Бог видит наши чистые помыслы...

— А мои помыслы не чистые! — заорала я. — Мои помыслы грязные, развратные, и мне это нравится! Я хочу, чтобы ты меня раздел, чтобы ты целовал каждую мою впадинку, чтобы ты выеб...

— Перестань! — Никита зажал уши. — Софья, ради бога, перестань! Ты говоришь страшные вещи!

Я замолчала. Смотрела на его закрытое лицо, на его нешуточно дрожащие руки, на Евангелие, которое он прижимал к груди, и вдруг поняла: это бесполезно. Он не мой мужчина. Он никогда не будет моим. Я для него — искушение, грех, который надо побороть, заглушить, победить.

— Никит, — сказала я тихо, осторожно приближаясь. — Ты вообще меня хочешь?

Колокольников убрал руки от ушей и с опаской взглянул на меня. В его глазах я увидела отчетливый страх.

— Я... я хочу твоей души, — прошептал он. — Вечного спасения для души твоей...

— А тела не хочешь?

— Тело тленно, — ответил он, и в его голосе зазвучала чужая, заученная интонация, что им вбивают между проповедью и хоровым пением. — Плоть слаба. Важно спасти душу.

Я встала, осознав, как бессмысленна и глупа с самого начала была моя попытка.

— Понятно.

— Соф, подожди! — он схватил меня за руку. — Не уходи, я же люблю тебя... Давай помолимся вместе. Господь избавит нас от этих мыслей...

— Каких мыслей? — я лихо выдернула руку. — Нормальных, здоровых мыслей о том, что два человека, которые долго любят друг друга, могут заняться любовью?

— Это блуд, — сказал рыжий твёрдо. — А блудники Царствия Божия не наследуют.

— Царствия Божия, — пискляво повторила я. — А я, получается, блудница? Потому что хочу трахнуть своего любимого парня?

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

Мы пристально смотрели друг на друга. Я видела, как этот светлый агнец мучается, как его трясёт. Ему правда хочется — я же вижу. Он возбуждён, его дыхание сбилось, он сжимает кулаки, чтобы не прикоснуться ко мне. Но он боится. Боится бога, боится себя, боится того, что будет после соития.

— Ты там черкани, как в себя придешь, а я пойду, — решительно сказала я, помахав мобильником.

— Соня...

— Я пойду-у-у, Никита. Пока я не наговорила ещё чего-нибудь антихристского…

Я наклонилась за сумкой, и в этот момент из косметички выпал презерватив. Ультрачувствительный, в синей упаковке. Он упал прямо на пол между нами, сверкая фольгой. Никита смотрел на презерватив, как на змею. Его лицо стало пепельно-серым.

— Соф... — его голос сорвался. — Что… Что это?

— Ничего, — я быстро сунула упаковку обратно в сумку. — Это... это не для тебя больше. Усек, проповедник?

— Ты пришла ко мне с презервативами? — Никита отшатнулся, будто я его ударила. — Ты... ты хотела соблазнить меня?!

— Я хотела близости! БЛИЗОСТИ! — закричала я. — Нормальной, человеческой близости! Чего ты боишься, Никита? Что после секса ты перестанешь быть святым? Ты и так не святой! Мы все рождены в пороке! Хочешь сказать, я не знаю, как ты смотришь лесбийское порево и дрочишь, пища в подушку?!

— Не смей! — он вскочил с кровати, вцепившись в Евангелие. — Не смей так говорить! Я... я служу господу!

— Ты служишь своему страху! В тихом омуте — черти водятся! — я схватила сумку и направилась к двери. — Ты не любишь меня, Никита, признай уже! Ты любишь идею о том, что у тебя есть девушка, которая всегда ждёт, пока батюшка даст добро! Которая терпит! Которая не требует ни подарков, ни внимания, ни отлиза!

— Соня, прошу... — он шагнул ко мне, протянул руку. — Давай успокоимся. Помолимся...

— Молись сам! — я открыла дверь. — А я пойду грешить! Куда-нибудь, где меня хотя бы хотят! Пускай меня жестко трахнет какой-нибудь незнакомец! Да! Пускай, прямо на улице! Дам первому встречному!

Я вылетела в коридор, чуть не сбив Константина Николаевича, который подъехал на коляске к лестнице — видимо, услышал крики.

— Сонечка? — он посмотрел на меня, потом на дверь, из которой выглядывал бледный растерянный Никита. — Что случилось?

— Ничего, — я сбежала по лестнице. — Ничего, Константин Николаевич. Всё хорошо. До свидания! Или прощайте! Всего доброго!

— Соня, подожди! — голос Никиты догнал меня уже на первом этаже. — Мы же не договорили!

— А что тут договаривать? — я обернулась в дверях. — Ты выбрал бога. А я... я, наверное, выбрала себя.

Я вышла на крыльцо, и холодный октябрьский ветер ударил в лицо, выдувая из головы последние мысли. Я стояла, сжимая сумку, и чувствовала, как по щекам текут слёзы.

— Дура, — прошептала я себе. — Дура, дура, дура.

Может, я была резка с Никитой? Может, стоило подождать окончания его учебы? Ведь всего год остался. Терпела столько, и сейчас дотерпела бы! За спиной хлопнула дверь. Я не обернулась. Быстрым шагом я пошла прочь от этого правильного, чистого, божественного дома, где меня никто никогда не захочет. Не видеть… не трахать.

Я бежала от дома Колокольниковых, не разбирая дороги. Сумка хлестала по бедру, слёзы замерзали на ветру, а в голове билось одно: он не захотел меня. Два года. Два года, блять, я потратила на эти набожные отношения! Я свернула в парк, даже не заметив, как оказалась здесь. Октябрьский парк — голые ветви, мокрые дорожки, редкие фонари, отбрасывающие жёлтые круги на сырую землю. Ни души. Только я, моя обида и эта дурацкая сумка, в которой позорно лежат презервативы и смазка, так и не пригодившиеся.

Села на скамейку. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

— Дура, — сказала я себе. — Дура, дура, дура. Идиотка!!!

Достала телефон. Новых сообщений нет. Аноним молчит. Никита молчит — ну да, я же его заблокировала. Римма написала: «Ну как?????????Поздравлять можно?»

Я зарыдала. Прямо посреди парка, уткнувшись в колени. Рыдала от унижения, от злости, от того, что во мне кипит желание, а выплеснуть его некуда. И от того, что единственный, кто меня хочет — это незнакомец в маске, который приходит по ночам.

Телефон пиликнул. Я подскочила.

Аноним.

«Я видел, как ты вылетела оттуда.????Пулей, бляха-муха. Ржака, пиздец!»

Я вытерла слёзы и уставилась на экран.

«Ты следишь за мной?»

«Я всегда рядом. И сегодня я видел, как твой святоша захлопнул дверь перед твоим носом. Невежливо.»

— Господи, — прошептала я. — Откуда?

Я оглянулась. Парк был пуст. Только ветер шуршал листвой.

«Не ищи меня. Просто знай: я рядом. И я хочу тебя так, как он никогда не хотел.»

Пальцы дрожали.

«Что бы ты сделал, если бы был сейчас здесь?»

Ответ пришёл мгновенно. Словно он ждал этого вопроса.

«Если бы я был там, с тобой, я бы не дал тебе уйти. Я бы захлопнул дверь перед его носом. Я бы поднял тебя на руки и отнёс туда, где тебя изнасилую.»

«И где же это место?»

«Везде. Я бы трахал тебя везде, где только можно. На полу, чтобы ты чувствовала, как дрожат доски от моих толчков.»

У меня перехватило дыхание. Я читала и чувствовала, как внутри разливается жар.

«Продолжай», — написала я.

«На столе, разбросав твои учебники, чтобы ты знала: я важнее любой учёбы. Я бы раздвинул твои ноги, вошёл в тебя глубоко, до самого основания, и не дал бы кончить, пока ты не назовёшь меня по имени.»