— Ну как? — спросил он, открывая глаза.

Я смотрела на него. На семинариста, который собирался стать священником, в ажурных стрингах моей лучшей подруги. И меня накрыло. Я начала смеяться. Сначала тихо, потом громче, потом уже в голос, сгибаясь пополам, вытирая слёзы.

— София, перестань! — взмолился Никита. — Это не смешно!

— Это… это… — я не могла говорить, потому что смех душил меня. — Это самое смешное, что я видела в своей жизни!

— Я снимаю их! — он потянулся к резинке.

— Нет! — я выпрямилась, вытирая слёзы. — Нет, Никита. Ты их снимешь, когда я скажу.

— Что ты задумала? — в его голосе появилась тревога.

Я подошла к нему, взяла трусы за резинку, натянула повыше. Никита истерично пискнул.

— Со… ня-яах!

— Ты хотел практиковаться, — я сняла трусы с него одним резким движением, и он взвизгнул. — Вот тебе практика.

А потом я резко натянула эти трусы ему на голову. Прямо на голову. Ажурное кружево легло на его рыжие волосы, бантик оказался на лбу.

— Соня! — заорал он, пытаясь стянуть трусы. — ГОСПОДИ ИИСУСЕ! Ты с ума сошла?!

— Нет, — я отступила на шаг, любуясь делом рук своих. — Я просто решила, что тебе идёт. Правда, очень сексуально.

— Сними это! — он дёргал трусы, но они зацепились за уши.

— Ни за что, — я натянула джинсы, схватила сумку. — Носи это как напоминание о том, что нельзя тренироваться снимать трусы на лучшей подруге своей девушки.

— Соня, подожди! — он вскочил, споткнулся о простыню и упал на колени, всё ещё с трусами на голове. — Пожалуйста, давай поговорим!

— Поговорим, — я открыла дверь. — Когда ты поймёшь, что секс — это не экзамен и не тренировка. Это когда двое людей хотят друг друга. По-настоящему. А если ты готовишься к нему как к ЕГЭ, значит, что-то идёт не так.

— Но я хочу тебя! — крикнул он мне вслед.

— А я нет, — я вышла в коридор. — Пожалуй, мне тоже стоит кое с кем потренироваться, прежде чем спать с тобой, Никитос. Адьёс!

Я сбежала по лестнице, чувствуя, как внутри всё кипит. Злость, обида, и — чего уж там — облегчение. Я знала. Я знала, что между ними что-то было. Римма слишком часто спрашивала про Никиту, слишком много о нём говорила. А он… он смотрел на неё иногда так, будто видел в первый раз. Всегда смущался и нервничал.

На крыльце я остановилась, перевела дыхание. В руке всё ещё был зажат вибратор — я случайно прихватила его с собой. Розовый, с кнопочками, в руке — как трофей. Ну и на кой черт я его прибрала?!

— Ты чего, в даркнет устроилась? — раздался знакомый голос.

Я подняла голову. У калитки стоял Греховный. В чёрной футболке, с серьгой в ухе, с сигаретой в зубах. Смотрел на меня, на вибратор в моей руке, на дом Колокольниковых за спиной.

— А ты чего здесь забыл? — спросила я, пряча вибратор за спину.

— Мимо проходил, — он выпустил дым в сторону фонаря. — Увидел знакомую фигуру. С вибратором наперевес.

— Это не твоё дело, — я сунула вибратор в сумку.

— А чьё? — он подошёл ближе, и я почувствовала знакомый запах. Диор Саваж. Мускус. И что-то ещё, от чего внутри всё переворачивается. — Святоша не справился?

— Это тебя не касается, — повторила я, чувствуя, как горят щёки.

— Касается, — он остановился в шаге от меня, глядя сверху вниз. — Ты в моём районе, с огроменным вибрирующим дилдо, после свидания со святошей. Это уже моё дело.

— С чего бы это?

— С того, — он взял меня за подбородок, приподнял лицо, заставляя смотреть в глаза. — Что я не люблю, когда моя девочка тратит время на кого попало.

Сердце пропустило удар.

— Твоя девочка? — выдохнула я.

— Моя, — он наклонился, и я чувствовала его дыхание на своих губах. — И ты это знаешь.

— Да что ты говоришь, — прошептала я, и в этот момент в доме за спиной раздался грохот — Никита, видимо, наконец снял трусы с головы и пытался меня догнать.

Греховный усмехнулся, взял меня за руку и потащил прочь от дома Колокольниковых.

— Пойдём, — сказал он. — Покажу тебе, что значит по-настоящему хотеть.

Я шла за ним, чувствуя, как его пальцы сжимают мою ладонь. Сзади хлопнула дверь, раздался голос Никиты:

— Соня! Соня, подожди!

Но я не обернулась. Я смотрела на широкую спину Демьяна, на его татуировки, на серьгу в ухе, которая блестела в свете фонаря. И чувствовала, как внутри всё замирает в сладком предвкушении. Мы вышли за калитку, свернули за угол дома, и только тогда Греховный остановился. Он отпустил мою руку, повернулся ко мне, и я увидела, как в его глазах пляшут чёртики.

— Знаешь что? — сказал он, оглядываясь на дом Колокольниковых, из которого всё ещё доносились приглушённые всхлипывания. — Побежали отсюда.

— Зачем? — я ухмыльнулась, скрещивая руки на груди.

Он сделал шаг ко мне, сокращая расстояние до опасного минимума. Я чувствовала жар его тела, слышала дыхание, от которого у меня подкашивались колени.

— Понимаешь, тут такое дело, — его голос стал ниже, хриплее, и он наклонился так, что его губы почти касались моего уха. — Тебя интересует моё…

Греховный взял мою руку и прижал к своей груди, туда, где под тканью футболки бешено колотилось сердце.

— А меня, — он перевёл мою ладонь ниже, на свой пресс, заставив пальцами ощутить твёрдые кубики мышц, — твоё тело.

Я сглотнула. Пульс отдавался в висках, между ног стало влажно, и я ненавидела себя за то, как быстро он меня заводит.

— И что ты предлагаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Предлагаю не тратить время на разговоры, — он отстранился, и в свете фонаря я увидела его улыбку — наглую, самоуверенную, невыносимую. — Моя машина в двух кварталах. Успеем, пока твой святоша не организовал крестовый поход в мою сторону.

Я не выдержала и рассмеялась. Смех вышел нервным, но искренним.

— Ты всегда такой наглый?

— С тобой — всегда, — он схватил меня за руку и потянул вперёд. — Бежим, мелочь. Или ты испугалась?

— Я ничего не боюсь, — выпалила я, переходя на бег.

Мы мчались по тёмной улице, перепрыгивая лужи, облетая фонарные столбы. Мои туфли скользили по мокрому асфальту, сумка хлестала по бедру, а в голове стучало только одно: он, он, он. Демьян бежал впереди, держа меня за руку, и я смотрела на его широкую спину, на татуировки, которые мелькали в свете редких фонарей, и чувствовала, как внутри разгорается что-то огромное, горячее, неудержимое.

Мы влетели во двор, где стояла его машина — чёрный джип, который я видела у универа. Он открыл дверь, подтолкнул меня внутрь, и я плюхнулась на пассажирское сиденье, тяжело дыша.

— Пристегнись, — бросил он, заводя двигатель.

— Зачем? — выдохнула я. — Мы же недалеко?

— Дисциплина, — он усмехнулся и нажал на газ.

Машина рванула с места, и я вжалась в кресло, чувствуя, как адреналин смешивается с желанием. Греховный вёл уверенно, одной рукой держась за руль, второй — переключая скорости. Я смотрела на его профиль — жёсткий подбородок, лёгкая щетина, серьга в ухе, поблёскивающая в свете приборов, — и не могла отвести взгляд.

— Чего уставилась? — спросил он, не поворачивая головы.

— На татуировки смотрю, — соврала я.

— Врёшь же.

— А ты откуда знаешь?

— Потому что я чувствую твой взгляд, — он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела отражение уличных огней — зелёные, с золотыми искрами, такие знакомые. — Ты смотришь не на татуировки, Соня. Ты пытаешься понять, я ли тот, кто приходит к тебе по ночам.

Я замерла.

— И что, я, кажется, близка к разгадке?

— А ты как думаешь? — он снова уставился на дорогу, и я почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

— Думаю, что ты — наглый придурок, который считает, что может командовать мной.

— Это не ответ.

— А я и не обязана отвечать, — я отвернулась к окну, чувствуя, как горят щёки.

Машина остановилась у высотного дома в центре города. Греховный заглушил двигатель, вышел, обошёл машину и открыл мою дверь.

— Выходи.