От одной куртки на плечах мне стало гораздо лучше.

— Хватайся, — Мотя нагнулся.

Я ухватилась за его плечо и вступила одной ногой, не снимая туфли, в штанину.

Парень ухаживал за мной — завязал шнурки на бёдрах, подкатал штаны, толстовку натянул, в которой я, как и в его рубашке, утонула.

Но так было гораздо лучше!

— А спасибо?

Матвей смеялся надо мной, подставил к моему лицу своё лицо, но боком.

Я не поняла. Замерла.

А потом чмокнула. Оказывается, этого хватило.

— Ты куда теперь? — он, увидев, что я разблокировала мимолётом телефон, выхватил у меня его.

Я ошарашенно начала ловить свой гаджет, но Мотя поднял руку высоко, что мне не достать, и набрал номер. С моего телефона позвонил на свой, тем самым захватив мой номерок.

— Вчера такая смелая была, — посмеялся он надо мной. — А сегодня молчишь. Закрыли квартиру?

Я не смотрела на него — свидетеля моего позора.

Пожалуй, всегда нужен в мире человек, которому можно даже такое открыть.

— Мне некуда идти, Матвей. Вечеринка закончилась вызовом полиции. Мой отец приезжал. Закрыл мою квартиру. Ключи у него. Основные вещи у бабушки, — выпалила я, лишь сжала телефон крепче. Голос прозвучал глухо, без интонаций. В глазах не было слез, только полное опустошение и страх. — Мне надо возвращаться к бабушке. А папа... папа убьет меня. Он уже был в ярости.

У меня был животный страх и абсолютная растерянность. Страсть прошлой ночи померкла перед ледяной реальностью утра.

А Матвей не знал моего отца, не знал всей истории, но видел, что я сломлена.

Он так ко мне! Осторожно. Почему-то я всегда ждала такого отношения от Егора, но мажорик только ранил. А я ждала… Я всё время ждала, что стану ценной.

— Элла, послушай, — голос Матвея стал мягче, успокаивающим. — Сейчас... сейчас не надо никуда бежать. Особенно в таком состоянии. Ты в шоке. — Он сделал паузу, глядя мне в лицо. — Твой отец в ярости, это естественно. Но убивать не будет. Это шок, гнев. Потом всё уляжется. Нужно время. А к бабушке ты можешь поехать позже. Днём. Соберёшься с мыслями. А сейчас пошли обратно…

— Нет! — выпалила я, что парень даже выпрямился и чуть отстранился.

— Понял, — усмехнулся он. — Хотя бы приведи себя в порядок. Выпей чаю. Подумаем, что делать.

Матвей говорил спокойно, уверенно, стараясь привнести в мою опустошённость каплю здравого смысла и тепла.

— Ты не одна в этой ситуации, ясно? Пошли.

Точно! Ему можно всё рассказать, что друзьям не скажешь. Это такой человек, перед которым можно быть собой… Сейчас только смелости наберусь и всё ему скажу.

— Я тебя понимаю, — он улыбался. — Но и ты пойми, не особо приятно, как ты драпу дала после того, что между нами было. Бьёт по самолюбию, жёстко так, ниже пояса.

— Нет-нет, я не хотела обидеть… Просто ты понимал же, что я не в себе. А…

— Договаривай, — он сложил руки на груди, посмотрел в пол. — Слабак?

— Я разве это сказала?

— Я дал слабину, если ты это не понимаешь, то я в полной мере. И хочу исправить ситуацию.

Его присутствие было единственной реальной опорой в этом рухнувшем мире. И Матвей единственный из всех друзей рядом. Его слова о том, что отец не убьёт, прозвучали как слабая, но такая нужная ложь, в которую хотелось верить.

— Сейчас я могу тебе дать — в себя прийти. И это лучше, чем ничего.

— Моть, ты не даёшь мне сбежать?

— Не даю, — он наклонился ко мне, я не отстранилась, и получилось, что мы лбами соприкоснулись.

Опустила глаза и стала искать номера такси. Успею к бабуле до того, как Алла в школу уйдёт.

— Но я всё равно убегаю.

****

Такси ждало у подъезда, как жалкое жёлтое пятно в сером утре. Матвей стоял рядом, его рука то ли для поддержки, то ли уже по привычке легла мне на талию. Но я резко отстранилась, как от горячего чайника.

— Спасибо, я сама, — пробормотала, избегая его взгляда.

Хмель полностью выветрился, оставив после себя лишь острый, режущий стыд и пустоту. То, что было между ними прошлой ночью... это нужно было похоронить глубоко в памяти и стереть. Теперь он был чужим. Опасным напоминанием о слабости. Ведь так?

Жалко, конечно.

Но у него есть мой номер телефона. Пусть бы писал. Я не скажу ему об этом.

Забралась в салон такси. Дверь захлопнулась, и я уткнулась лбом в холодное стекло. Матвей неожиданно оплатил поездку. И предупредил, чтобы в целости и сохранности меня доставили.

Машина тронулась, я не оглядывалась. Не оглядывалась…

Резко повернула голову. Он стоял — руки в карманах. Заметив, что смотрю, помахал рукой.

Я чувствовала на себе его взгляд, ощущала его рубашку на своей коже, его штаны и куртку. Да что тут говорить, его член внутри. И вдруг мне захотелось крикнуть: «Стой! Поверни машину!»

До слёз! Зачем я уезжаю от такого… Шикарного парня.

Я нашла его номер и написала сообщение:

«Спасибо».

«Как доедешь, сразу напиши, чтобы я не волновался. У меня пробежка сейчас, но я жду».

«Хорошо».

Отправила и полегчало.

Сгореть от стыда и провалиться из-за неудач — это было не просто состояние, это была реальность.

Лицо, шея, грудь пылали от стыда перед отцом, перед бабушкой, перед Аллой, перед самой собой. А под этим жаром — ледяная пропасть провала. Я провалилась на всех уровнях: дочь, внучка, сестра, студентка. Сессию сдала с трудом. Но сдала! И должна была получить квартиру в подарок.

Это всё…

Таксист быстро по полупустому городу довёз до спального района, где у бабушки была своя квартира.

Подъезд бабушкиного дома встретил знакомым запахом старости, капусты и дешёвого дезодоранта. Коврички на лестничных клетках, цветы на окнах. Третий этаж.

Я почти бежала по лестнице, отчаянно желая слиться с этими стенами, стать невидимой. Позвонила в звонок. Ключи имелись, но в запертой новой квартире. Одна надежда, что Алла проснулась. Я облегчённо вздохнула, когда за дверью послышался топот быстрых ног.

Дверь распахнулась.

Четыре комнаты в бабушкиной квартире. Это не жильё, а выставочный зал благополучия, в старых стенах подъезда с облупившейся краской. Стоило переступить порог, и мир менялся. Прохладный и стерильный воздух пах дорогой полиролью, воском для паркета и слабым, но стойким ароматом сухих аптечных трав из бабушкиной спальни. Не пирогами — никогда пирогами. Еда здесь была функцией, а не ритуалом тепла.

Дверь открыла Алла. Пятнадцать лет, свежа, как утренний росток. Карие глаза-миндалины, обрамлённые густыми ресницами, щёчки с лёгким румянцем, пышные тёмные волосы, собранные в небрежный, но очаровательный хвост. Умница, отличница, бабушкина отрада. И в её глазах сначала удивление, а потом чистый, звонкий, беззастенчивый смех.

— Ого-го! — фыркнула Алла, закинув руки на бедра и оглядывая меня с ног до головы. — Нарядчик! Особенно штаны классные. Мужские? И рубашка... папина что ли? Или Егора? Его тоже с пьяной вечеринки полиция вывозила? Бабушка рассказывала.

Она меня, мелкая засранка, ещё не хотела в квартиру пускать. Пришлось потеснить грубо.

Ее голос звенел ехидством, наслаждением от моей неловкости.

Но она отошла подальше, потому что я могла навалять.

— Выглядишь, конечно... эпично. Как после апокалипсиса, только стильно. Забыла юбку дома?

Я проскочила мимо неё, чувствуя, как горит лицо. Смех Аллы преследовал в коридоре.

Слева гостиная, просторная и пустая, как зал ожидания в дорогой клинике. Диван и кресла, обтянутые прочной, немаркой тканью благородного серого цвета, журнальный столик из чернёного стекла и хромированного металла был пуст, лишь намекая на возможность поставить на него что-то безупречно чистое. Большой тонкий телевизор мёртвым глазом смотрел в пустоту. Полки с аккуратно расставленными книгами в одинаковых переплётах и коллекцией хрустальных безделушек.

Застывшие улыбки на фотографиях. Там я и Алла в детских платьицах, молодой строгий отец с бабушкой. Ни следа любовницы или нашей матери. Существование первой было тщательно вычеркнуто из этого канонического семейного альбома. А моя мать — алкоголичка и позор семьи.