В каком-то смысле не имеет значения, действительно ли посольство Западной Германии принимало нацистов, потому что, как вскоре обнаружил Йозеф Менгеле, дипломаты его родины не были заинтересованы в расследовании присутствия в Аргентине таких людей, как он. Поездка Менгеле в Европу весной 1956 года имела успех, а встреча с Мартой Менгеле прошла именно так, как и желал его отец. Менгеле также встретился со своим 12-летним сыном Рольфом, вспоминавшим с некоторой теплотой встречу с "дядей Фрицем". "Он рассказывал нам истории о войне, — говорил Рольф, — а в то время взрослые о войне вообще не говорили. Он мне понравился — как дядя"[1069]. По возвращении в Буэнос-Айрес Менгеле почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы зарегистрироваться в посольстве Западной Германии на своё настоящее имя. Преступнику это было необходимо, чтобы взять кредит и стать партнером фармацевтической компании. Его документы, оформленные на имя "Хельмута Грегора", оказались недостаточными, и Менгеле стремился как-то упорядочить свою жизнь. В середине 1956 года Йозеф Менгеле предоставил западногерманским властям своё имя, адрес, дату и место рождения, а также дату развода. 11 сентября 1956 года посольство выдало ему удостоверение личности, в котором указывалось, что он Йозеф Менгеле и родился в Гюнцбурге. Это удостоверение позволило ему получить аргентинское удостоверение личности, и с ним Менгеле вернулся в посольство, чтобы подать заявление на получение паспорта. Несколько недель спустя он стал гордым обладателем западногерманского паспорта под номером 3415574[1070]. Спустя десятилетия сотрудники немецкого посольства утверждали, что никогда не слышали о Менгеле. Даже если это правда, удивительно, что не существовало списка военных преступников, по которому можно было бы проверить заявление Менгеле. Двусмысленная фраза Ричарда Аллена, произнесенная тремя годами ранее, оказалась пророческой и уместной. Полное отсутствие контроля со стороны западных немцев было настолько всесторонним, что было равносильно пособничеству.
В октябре Марта и её сын Карл Хайнц приехали к Менгеле, и хотя они поженились только в июле 1958 года, они жили семьей в новом купленном Менгеле доме, по адресу Виррей Вертиц, 970, в благополучном пригороде Оливос. Марта даже была указана в телефонной книге Буэнос-Айреса под фамилией "Менгеле"[1071].
В течение следующих двух лет Менгеле жил комфортной жизнью европейского эмигранта, и его инвестиции в фармацевтическую компанию принесли ему не только прибыль, но и статус. Все казалось хорошо, пока однажды в конце 1958 года его не арестовала полиция Буэнос-Айреса. Молодая девушка умерла в подпольной клинике абортов, и Менгеле был одним из нескольких врачей, доставленных по этому делу на допрос. Хотя он отрицал свою вину, Менгеле понял, что самый быстрый способ освободиться — это "доказать свою невиновность" 500 долларами. Через три дня его отпустили без предъявления обвинений, но этот опыт, безусловно, его потряс. Однако этот инцидент послужил основой для бесчисленных историй о том, что Менгеле в годы эмиграции был ответственен за множество подобных абортов[1072]. С медицинской точки зрения возможно, что Менгеле мог делать аборты, но маловероятно, что у него была в этом необходимость, поскольку он не только был финансово обеспечен, но и наслаждался респектабельностью своего нового положения. Представление о том, что Менгеле продолжал проводить садистские кровавые операции, соответствует его распространенному образу, но обстоятельства в Буэнос-Айресе в конце 1950-х годов сильно отличались от обстоятельств в Польше в начале 1940-х годов. Освенцим представлял собой идеальную человеческую лабораторию, в которой эксперименты могли проводиться вне моральных рамок. В концлагере смерть и жестокость были повсеместны, в то время как теперь Менгеле являлся добропорядочным буржуа с законной женой и пасынком. Ему не нужно было рисковать всем этим ради предполагаемого удовольствия от расчленения молодой девушки — поступка, который не дал бы ему никаких новых познаний в медицине. Возможно, Освенцим и пробудил в нём некий фетишистский вкус к отнятию жизни, но нет никаких доказательств, подтверждающих предположение, что Менгеле бродил по ночным переулкам Буэнос-Айреса в поисках свежего мяса. Если бы Менгеле действительно совершил подпольный аборт, он бы гордился тем, что сделал это хорошо, и, как ни парадоксально, молодая девушка, возможно, оказалась бы в лучших руках.
Прибыв в Буэнос-Айрес 6 ноября 1948 года, Анте Павелич первым делом сбрил свою комично густую бороду и усы[1073]. Благодаря своему статусу бывшего Поглавника, 59-летний Павелич получил особое отношение и даже не был обязан предъявлять разрешение на приезд. Предполагается, что Павелича "выкрали с парохода" агенты Перона, и отсутствие соответствующих официальных документов это подтверждает[1074]. Павелича официально встретил бывший хорватский посол в Берлине Бранко Бенсон, поприветствовавший его от имени аргентинского правительства, которое, по словам Бенсона, готово оказать ему помощь и сотрудничество. В течение следующих нескольких дней Павелич провел множество встреч со своими соратниками-усташами и призвал их продолжать борьбу за "Независимое государство Хорватия". Затем он отправился вглубь страны, и, по мнению одного источника в ЦРУ, нашёл убежище в городе Тандиль, примерно в 200 милях к югу от Буэнос-Айреса[1075]. Помимо того, что Павелич обеспечил себе политическое лидерство в среде хорватской эмиграции, он привёз с собой огромное богатство, хотя большая часть сокровищ прибыла только в конце 1951 или начале 1952 года. В том году ЦРУ узнало, что Павелич пытался продать на валютном рынке Буэнос-Айреса 200 килограммов золота[1076]. При цене золота в 35 долларов за унцию, Павелич, возможно, продал его примерно за 250.000 долларов, что эквивалентно 6.2 миллионам песо. Для Аргентины в начале 1950-х годов это была гигантская сумма. Почасовая зарплата Рейнхарда Копса на заводе составляла 1.6 песо в час, что примерно равно 3.500 песо в год. Если бы Копс продолжал работать в этой должности, ему потребовалось бы 1.771 год, чтобы заработать сумму вырученную Павеличем от продажи золота.
Во время своего пребывания в Аргентине Павелич продолжал планировать возвращение на родину. В октябре 1949 года он провёл встречу с сорока бывшими чиновниками правительства усташей, на которой сообщил им о неизбежности войны в Европе. Он настаивал на том, что все внутренние разногласия должны быть отложены в сторону, и что необходимо готовиться к предстоящему конфликту. Ходили слухи, что помимо общения со своими соотечественниками он встречался с Адольфом Галландом, а также с Отто Скорцени, который, как утверждалось, посетил Буэнос-Айрес примерно в это время[1077]. Несмотря на все его усилия, усташи продолжали между собой конфликтовать, и к середине 1950 года раскололись на две группировки, одна из которых осталась верна Поглавнику, а другая объединилась вокруг доктора Бранимира Елича, проживавшего в Великобритании[1078]. Елич, среди сторонников которого был и Драганович, был врачом, до войны занимавшим в правительстве усташей должность директора по пропаганде. В период с 1934 по 1939 год он дважды длительное время находился в Соединенных Штатах, где выступал в качестве представителя Павелича и распространял профашистскую пропаганду. В конечном итоге это привело к его депортации, хотя он не успел вернуться в Югославию до начала войны, так как был арестован британцами в Гибралтаре и интернирован на острове Мэн до 1945 года[1079]. Однако, при поддержке, депутата-пацифиста от Лейбористской партии Риса Дэвиса и графини Листоуэл, венгерской антикоммунистки и журналистки, урожденной Джудит де Марффи-Мантуано, после войны Еличу разрешили обосноваться в Лондоне, где он проживал в отеле "Tocsowa" на улице Далвич-Коммон[1080]. Там он собирал деньги и позиционировал себя как более умеренного усташа, не одобряющего насилие, совершённое режимом Павелича. Он также переписывался с Уинстоном Черчиллем, умоляя его не пренебрегать хорватским народом. По словам Елича, Черчилль ответил, что сожалеет об условиях в Хорватии и приветствует дополнительную информацию[1081].
