«Ба-бах!» — услужливо подсказывает воображение.

Мое решение? Продавать их. И поэтому каждое утро я осторожно наполняю корзину и отправляюсь в город, на рынок. Чем, собственно сейчас и занимаюсь — торгую.

Сегодня людно, даже больше обычного. Окидываю взглядом разбросанные по прилавку пузырьки и мази. Утром они были аккуратно расставлены, чего явно не скажешь о них сейчас — кто бы мог подумать, что зелья и мази Эзры будут пользоваться таким спросом? Я точно не ожидала такого. Перекладываю несколько штук, расставляя по местам, но, боги, на столе творится настоящий хаос. Аляпистый, пестрый узор скатерти только усугубляет этот беспорядок. Решаю, что больше ее не постелю.

— Отдам шесть свеклин за мазь от язв, — говорит голубоглазая женщина в чепчике, из-под которого выбиваются вьющиеся каштановые волосы. Это коренастая женщина, ее лицо усыпано ранними морщинами — верный признак тяжелой жизни. Двое малышей жмутся к ее бокам. Она сжимает в кулаке поникшую ботву, переворачивая огромные корнеплоды вверх тормашками, и сует их прямо мне в лицо.

Мягко отодвигаю ее руку со свеклой подальше от себя.

— Извините, — указываю на переполненное ведро за прилавком — самую ходовую валюту последних дней. — Столько борща просто не съесть. Что еще есть на обмен?

Маленькая девочка, вцепившаяся в ноги матери, смотрит на меня снизу вверх и одаривает широкой улыбкой. На ней точно такой же чепчик, как у матери. Очаровательное создание с большими голубыми глазами и светлыми волосами. Тепло улыбаюсь ей в ответ.

Второй ребенок, мальчик на год-другой старше сестры, обхватывает мать за локоть и настойчиво тянет.

— Пойдем, мам, я хочу домой.

— Цыц, — обрывает его женщина, выдергивая руку. Она откидывает хлопковую ткань с корзины и принимается перебирать овощи. Выуживает пучок морковки и тут же переводит взгляд на меня.

Разочарованно цокаю языком и киваю на ведро рядом со свекольным — до краев забитое морковью. Виновато пожимаю плечами.

Она недовольно фыркает, роется в кошельке и с грохотом бросает три монеты на стол. От удара флаконы и баночки с мазями жалобно звенят. Подняв голову, она сверлит меня взглядом.

— Ладно. Но ни копейки больше.

Забираю две монеты, оставляя третью.

— Хватит и двух.

Выражение ее лица смягчается, совсем как кусок масла, который достали из погреба и забыли на столе.

— Но я же видела, сколько заплатила прошлая дама за такую же мазь. Она отдала четыре монеты. Да еще и с королевским профилем.

Пожимаю плечами.

— Всё в порядке. К тому же, Вам нужно кормить много ртов.

Скольжу взглядом по прилавку в поисках мази от язв. Заметив маленькую золотистую баночку, беру ее и протягиваю покупательнице.

— Спасибо, — говорит она, забирая мазь.

Она кладет покупку в свою корзинку, прощается и решительно шагает к другому торговцу, через несколько столов от моего. Пытается выменять свою свеклу на что-нибудь еще, но продавец отвечает отказом. Снова фыркнув, она спешно удаляется, а следом, словно маленькие утята, семенят ее дети.

Наклоняюсь вперед, опираюсь локтем о стол и подпираю подбородок ладонью. Эта троица напоминает о детстве, когда Эзра брала нас с Калебом в город за продуктами. Кажется, это было целую вечность назад.

В груди зарождается тупая боль.

Отодвигаюсь от стола, беру две монеты и кладу их в свой мешочек для монет. Взвешиваю его на ладони, испытывая легкое чувство удовлетворения от приятной тяжести и звона монет. Калеб бы мной гордился.

— Здравствуй, Сейдж, — кряхтит Джо, таща в руках огромный мешок муки. Он сбрасывает его на землю, и от удара в воздух взмывает белое облачко. Мужчина тут же хватается за поясницу и со вздохом разгибается.

— Привет, Джо, — отвечаю с улыбкой, указывая на мешок. — Помощь не нужна?

— Нет-нет, — он для убедительности трясет руками и мотает головой. — Мне это полезно. Держит в форме, — его кустистые брови ползут вниз при виде заставленного мазями и настойками стола, а затем он снова переводит взгляд на мое лицо, в голосе сквозит тревога. — Как она?

Качаю головой из стороны в сторону, обдумывая ответ.

— С ней всё в порядке. Кажется, немного сбавила обороты. Но, возможно, это только потому, что у нее заканчиваются баночки.

Ах да, те самые заветные баночки. Эзра просила сегодня купить еще несколько в городе, но я решила этого не делать — не уверена, стоит ли подпитывать ее новую одержимость. С другой стороны, это лучше, чем если бы она просто сидела сложа руки. Хотя она не из тех, кто сидит без дела — вечно занята какими-нибудь странностями.

— Рад слышать, что с ней всё в порядке. Знаю, как много для нее значил Калеб. Как много вы оба для нее значите, — произносит Джо, доставая платок из нагрудного кармана рубашки. Он промакивает влажный от пота лоб, затем аккуратно складывает платок и возвращает на место.

— Ты тоже много для нее значишь, — сдвигаю губы набок, обдумывая внезапную мысль, прежде чем озвучить. И решаю зайти издалека. — Можно задать один вопрос, Джо?

Он коротко кивает, на лице появляется улыбка.

— Конечно, спрашивай.

— Знаю, что много лет назад ты несколько раз делал Эзре предложение. Когда она отказала, почему так и не женился ни на ком другом? — спрашиваю, наклоняясь ближе.

В его глазах вспыхивает искра, яркая, как свет далекой звезды. Он качает головой, словно эта загадка до сих пор ставит в тупик и его самого. Наконец, произносит:

— Наверное, сердцу не прикажешь.

Улыбаюсь, шумно выдохнув через нос.

— Я уже слышала это выражение. Но всё равно не совсем его понимаю.

— Что ж, надеюсь, однажды тебе представится возможность испытать это на собственном опыте. В мире нет прекрасней чувства, чем настоящая любовь. Это единственное, что способно выдержать испытание временем, — он подмигивает, потирает ладони и рывком закидывает мешок муки на плечо. — Ладно, понесу это добро в пекарню, пока мыши не учуяли. Рад был повидаться, Сейдж. Береги себя, — кряхтит он, разворачивается и уходит.

— И ты береги себя, Джо! — кричу ему в след и невольно улыбаюсь.

Солнце опускается за горизонт, рыночная суета и шум начинают стихать, а слова Джо всё крутятся в голове. Каково это — испытывать к кому-то подобное чувство? Абсолютную, нерушимую, всепрощающую любовь, пустившую корни так глубоко, что длится всю жизнь — и даже дольше.

Мысли снова возвращаются к Вону. И когда же он вернется?

После рынка возвращаюсь в хижину. Эзры нигде нет. Зная ее чудаковатые привычки, предполагаю, что она ушла собирать травы, камни или что-то в этом духе.

Развожу огонь в камине обычным способом, не прибегая к Проклятию Огня — аномалии, которую мне еще только предстоит освоить. Хотя в последнее время совсем нет желания тренироваться.

Когда пламя становится ровным и устойчивым, приношу еще охапку колотых поленьев. У меня нет сил рубить дрова, хотя это нужно сделать как можно скорей. Зима уже приближается, окутывая всё холодом. Но колка дров всегда была обязанностью Калеба, не моей, и возьмись я сейчас за топор — это сделало бы всё как будто… окончательным. А я к этому еще не готова. Поэтому переключаю внимание на гору свеклы и приступаю к утомительному процессу приготовления борща.

Когда блюдо готово, съедаю тарелку обжигающего супа, гадая, что делать с оставшейся свеклой. Решив оставить эту проблему на завтра, убираю ее в погреб. Затем навожу порядок на кухне и без сил падаю на диван, тело гудит от усталости после долгого дня.

В хижине тихо.

И если раньше эта тишина приносила утешение, то теперь от нее лишь больно. И одиноко. Внезапно усталость в костях как рукой снимает, и сидеть здесь в четырех стенах — последнее чего сейчас хочется.

Пальцы ног утопают в илистом дне озера, пока иду вдоль берега, а вода омывает мои лодыжки. Взгляд скользит по четкой синей кромке, простирающейся впереди. Она образует резкий контраст с осенним склоном берега, поросшего высокой травой, чьи хрупкие метелки с семенами послушно колышутся по воле шаловливого ветерка. Скоро ветер разнесет эти семена по округе, чтобы они проросли следующей весной.