Глаза начинают привыкать к свету, вернее, само свечение становится не таким ярким, оно сжимается, постепенно обретая форму силуэта, пока передо мной не предстает женщина — стройная, с мягкими изгибами и залитая нежным золотым светом. Ее волосы струятся по спине, добавляя еще больше очарования. На ней простое платье, но то, как ткань облегает хрупкую фигуру, делает его идеально сшитым — ни единой складочки или торчащей нитки. Всё безупречно. Идеально. Подол расходится на бедрах, приоткрывая длинные ноги. Как и она сама, ее платье сияет золотом.

Но именно от ее лица перехватывает дыхание.

Потому что это лицо… оно мое. Тот же прямой нос со слегка вздернутым кончиком. Те же миндалевидные глаза и четкая линия узкого подбородка.

У этой ослепительной женщины мое лицо.

— Неверно, — произносит светящийся силуэт, голоса больше не искрятся, в них больше нет сладости. Теперь они отдают горечью, полные презрения. Вздрагиваю от этого звука, как сорванный с ветки лист.

Ее силуэт мерцает, свет то затухает, то вспыхивает неровными волнами. С каждым мерцанием она тускнеет, словно угасающее воспоминание. Она исчезает.

— Подожди! — кричу я, протягивая руку, но слишком поздно. Она исчезла, вновь погрузив мой мир во тьму.

Вздрагиваю, когда вдали раздается грохот рушащихся скал и сдвигающейся земли. Это обвала, звук надвигающейся разрушительной мощи, и он с ревом несется прямо на меня. Что-то содрогается, и та неведомая сила, что удерживала меня в невесомости, внезапно исчезает.

Отчаянно барахтаюсь, пытаясь нащупать хоть что-нибудь, за что можно ухватиться. Хоть что-то. Но в этой пустоте, в этой бесконечной бездне нет ничего.

Я падаю. И это падение бесконечно.

Словно тот самый ночной кошмар, полный ужаса, где ты летишь в пропасть и никак не можешь разбиться — страх неминуемой гибели пожирает тебя заживо. И сейчас я чувствую, как он разъедает меня изнутри. Здравомыслие, за которые я судорожно цепляюсь, начинает давать трещины и рассыпаться в прах.

Кричу, или, по крайней мере, мне так кажется, но с губ не слетает ни звука.

Я застряла здесь, в вечной борьбе с гравитацией, не имея представления о том, когда это закончится, если вообще закончится.

Паника сжимает горло, перекрывая доступ воздуха. Легкие горят от боли. Куда делся кислород? Я не могу дышать… не могу дышать! Царапаю горло, глубоко впиваясь ногтями в кожу. Внутри словно барьер — мне нужно выбраться отсюда.

Разум вспыхивает тревожными сигналами, умоляя о спасении, умоляя о живительном глотке воздуха.

Но его нет.

Паника отступает, уступив место покорности. Тело начало отключаться, и на смену животному страху приходит умиротворение.

Вот так.

Вот так я умру.

В тот самый момент, когда эта мысль оседает в голове, пространство взрывается от пульсации чистой, первозданной мощи — необъятной и божественной — заставляя тьму отступать, склоняться, прятаться.

Лишь одно существо способно поставить на колени черную бездну.

В этот момент я понимаю — это Смерть.

Но я не боюсь его. Протягиваю руку, принимая свою участь.

Он обхватывает меня, притягивая в свои стальные объятия — те, что властно заявляют о своих правах, те, что уже никогда не отпустят. Его ладонь скользит по моему горлу, залечивая боль растерзанной кожи. А когда он целует меня — так глубоко, так жадно, — я уже не понимаю, чьим воздухом дышу: своим или его.

Мне всё равно.

Судорожно глотаю кислород, изголодавшиеся легкие требуют еще. Что он попросит взамен… мою душу?

Слышу шелест огромных крыльев, чувствую, как разгоряченную кожу остужает порыв свежего ветра.

Тогда приходит осознание — я больше не падаю.

Вспышка света разгоняет тьму, открывая голубое небо, усеянное ленивыми, пушистыми облаками, и каменистую землю, словно окрашенную в осенние краски, припорошенную легким слоем опавших листьев.

Я оказываюсь почти на том же самом месте, откуда меня столкнул Аркин.

Густой черный мех, колышущийся на ветру, загораживает обзор. Приподнимаю голову, заглядывая поверх широкого плеча на Бесконечный Туман. Меня пробирает дрожь, воспоминания о его удушающей хватке слишком свежи. Но стоит поднять глаза и встретиться взглядом с мужчиной, стоящим передо мной, как весь пережитый ужас уносится с ветром.

Большая, теплая ладонь бережно ложится мне на щеку, шершавые подушечки пальцев скользят по коже. Прижимаюсь к руке. К его прикосновению. Вон.

— Ты пришел за мной, — голос срывается.

Его ониксовые глаза не отрываются от моих.

— Я всегда приду за тобой.

Он произносит это как клятву, высеченную в камне. В этот момент я знаю, что он верит в каждое слово — твердое и непреложное, словно заходящее солнце, склоняющееся перед объятиями ночи.

С благоговением смотрю на того, кто заставил саму бездну содрогнуться и спрятаться. Его длинные черные волосы, переливающиеся иссиним оттенком, распущены — дикие, непокорные. Под стать его глазам. И тому, как эти глаза смотрят на меня.

С шумом выдыхаю.

Всё в нем пульсирует древней, необузданной силой. Воин из другой эпохи, с ног до головы облаченный в черное — от боевой кожаной одежды до волос. Сотканный из стали и теней. Божественная тьма.

Довольно долго я закрывала глаза на то, что было прямо передо мной — на истину, которую не хотела замечать, хоть и не могу объяснить, почему. Но теперь отрицать это уже невозможно. Вон не просто Проклятый смертный. Он… нечто гораздо большее. Я начинаю подозревать, что Вон — Полубог, прямой потомок Древних Богов. А это значит, что ему… даже не могу представить, сколько ему лет. По меньшей мере, сотни.

Ветер играет с опавшей листвой на земле, поднимая ее в воздух, и этот звук напоминает мне тот, что я услышала за миг до того, как перестала падать. Шелест огромных крыльев. Говорят, у некоторых Полубогов есть крылья, дар их божественных предков. Бросаю взгляд за спину Вона, пытаясь разглядеть хоть какой-то намек на то, что слышала, но ничего не увидела. Мне безумно хочется протянуть руку, потрогать воздух за его спиной и проверить: вдруг то, что я слышала и ожидала увидеть, просто скрыто от глаз.

— Как ты меня нашел? — спрашиваю я.

Его пальцы скользят вниз по моей руке и останавливаются на татуировке, мягко поглаживая узор шершавой подушечкой большого пальца.

— Она позволяет нам находить друг друга.

— Для отслеживания, — шепчу себе под нос, понимая, почему он не сказал мне об этом на днях. Да, тогда он бы выглядел полным мудаком. Я бы выцарапала ему глаза за это. Но сейчас…

Та свирепая часть меня, львица, ненавидящая саму мысль о том, что мужчина имеет право владеть женщиной — прямо сейчас мурлычет, как котенок, у него на коленях. Никогда не думал, что мужчина сможет ее приручить, но теперь понимаю, что это возможно… просто нужен был тот самый.

Поднимаю на него взгляд.

— А я тоже могу использовать свою, чтобы найти тебя?

— Да. Это работает в обе стороны, — отвечает он. Уголки его чувственных губ едва заметно изгибаются, словно мысль о том, что я буду его искать, доставляет ему удовольствие.

Его рука замирает чуть выше синяков на моем запястье. Он осторожно подносит его к губам. Тепло его рта растекается по коже, словно утренний свет, пробуждающий прохладную, дремлющую землю. В благоговейном молчании наблюдаю, как синяки начинают бледнеть, пока не исчезают совсем.

— Как ты это сделал? — спрашиваю, недоуменно нахмурившись.

Изумленно смотрю на свое исцеленное запястье.

— Мы связаны.

Это слово звучит надежно и твердо — как нечто, на что можно смело положиться.

— А это тоже сможешь исцелить? — спрашиваю, поднимая руку так, чтобы он увидел зашитую рану, воспаленную и зудящую.

Невозможно не заметить, как мрачнеет Вон, разглядывая ее. На его лице появляется то самое, идеально подходящее ему выражение — его фирменный взгляд, говорящий о том, что он готов сжечь всё дотла. Но внезапно резкие черты его прекрасного лица смягчаются. Наклонившись вперед, он осторожно приподнимает мою руку, касаясь пореза горячими губами, и рана начинает затягиваться, а нитки от швов уносит ветер.