Улыбаюсь, узнавая его, как только слышу. Этот акцент не спутаешь ни с каким другим: выверенный, четкий, но при этом энергичный и правильный. В нем есть что-то мелодичное, какое-то особое звучание.

— Томас Джеймс Ферстер, — здороваюсь и направляюсь к нему, радуясь встрече больше, чем следовало бы, учитывая, как закончились наши отношения прошлой весной.

Томас красив: светлые волосы, глубокий загар и искрящиеся, ясные голубые глаза. Он похож на само лето или на то, как по моему представлению, должен выглядеть день на пляже — хотя я никогда не была на пляже, если только не считать заросший бурьяном берег озера. У Томаса есть небольшая щербинка между двумя передними зубами, и если большинство людей она бы портила, то ему, несомненно, идет. Это лишь добавляет ему очарования. Он одет в повседневную одежду: коричневые брюки и белая туника, облегающая его худощавую, слегка мускулистую фигуру.

Он расплывается в широкой улыбке, демонстрируя ту самую щербинку во всей красе.

— Кого я вижу! Какая отрада для глаз, — он окидывает меня оценивающим взглядом с ног до головы для пущей убедительности.

Я тепло улыбаюсь.

— Тоже рада тебя видеть, — развожу руками, обводя взглядом магазин. — Полагаю, теперь это всё твое?

Он гордо ухмыляется и, уперев руки в бока, оглядывается вокруг, словно всё еще витает во сне и ему нужно убедиться в реальности происходящего.

— О да, теперь она моя. С прошлой недели, если быть точным.

— Как здорово. Поздравляю. Помню, прошлой весной ты рассказывал, что хочешь открыть продуктовую лавку. А это даже лучше. Здесь уже есть всё необходимое, — говорю, искренне радуясь за него. — Как тебе удалось уговорить Роуз на продажу?

Его улыбка меркнет, превращаясь в тонкую, поджатую линию.

— Значит, ты не слышала?

— О чем? — спрашиваю и хмурюсь, заразившись его мрачным выражением лица.

— В прошлом месяце обоих сыновей Роуз забрали в армию по приказу короля. Повозка, в которой их везли, попала в аварию. Парням удалось сбежать вместе с несколькими другими. Чарльз и Дэнни вернулись в Меристоун, вместо того чтобы сдаться королю, и тем самым уклонились от призыва. А это, как ты знаешь, государственное преступление.

Его акцент становится более выраженным, и мне кажется, что в его голосе звучит осуждение, словно не одобряет их решение вернуться. Словно они должны были добровольно пойти на убой. Мне это совершенно не по душе.

— Роуз прятала их две недели в подвале прямо под нами, — он стучит ногой по деревянной половице, и мой взгляд опускается на безупречно чистый пол.

Представляю ее сыновей, прячущихся там, в темноте с широко распахнутыми от ужаса глазами… как же им, должно быть, было страшно, и Роуз тоже. Сглатываю подступающий к горлу ком.

Томас небрежно скрещивает руки на груди и продолжает:

— Две с половиной недели Роуз отказывалась открывать лавку. Сама знаешь наш городок — люди начали шептаться, пока правда, наконец, не всплыла наружу и не разлетелась по округе. Узнав об этом солдаты вышибли дверь, обыскали всё и выволокли парней вместе с Роуз на улиц.

— И что они с ними сделали? — спрашиваю, оглядываясь через плечо на новую, гостеприимно распахнутую дверь, приглашающую покупателей внутрь… следы того, что здесь произошло, стерли с пугающей легкостью.

— Уклонение от призыва короля и содействие в этом уклонении караются смертной казнью, — в голосе нет ни капли сочувствия.

Его ответ обрушивается на меня как лавина, грозя выбить почву из-под ног. Если бы во мне еще оставались слезы, я бы разрыдалась прямо здесь и сейчас из-за Роуз и ее бедных, бедных мальчиков.

Вон бесшумно подходит позади, его рука ложится на поясницу — мягкое, успокаивающее прикосновение. Он поддерживает меня, словно высокое, древнее дерево, надежное и несокрушимое. Он осматривается с демонстративно скучающим видом, прежде чем лениво останавливает взгляд на мужчине, стоящем передо мной.

— Привет, — здоровается Томас, переводя взгляд с Вона на меня и обратно, пытаясь сообразить, кем мы друг другу приходимся.

Словно заметив это, Вон убирает руку с моей с поясницы. Вместо этого он обнимает меня за плечи и многозначительно прижимает к себе, заявляя свои права. И тем самым отвечает на немой вопрос Томаса.

— Здравствуй, Том, — ровно произносит Вон, называя его по имени так, будто они давно знакомы.

Судя по растерянному выражению лица Томаса, это не так. Вон, этот хищник, просто играет в свои игры — как большой кот с маленькой мышкой.

Лицо Томаса становится бледным.

— Извини, Сейдж, рад был поболтать, но мне пора возвращаться к работе.

Он поспешно пятится, поднимает руки в защитном жесте, а затем, спотыкаясь, уходит прочь, едва не перевернув корзину с гранадиллой. У этого фрукта привлекательная ярко-оранжевая кожура, но внутри полон скользких, серых семян. На вкус они напоминали лягушачьи икринки. Никогда не понимала, почему местные их едят. Даже Эзра к ним не притрагивается.

— С нетерпением жду нашей новой встречи, Том, — бросает Вон вслед Томасу, когда тот забегает в подсобку. Его слова звучат как обещание — словно эта встреча абсолютно неизбежна.

Укоризненно смотрю на Вона снизу вверх.

— Что ты с ним сделал?

Он беспечно пожимает плечами.

— Ничего такого, чего бы он не заслужил.

Вон подходит к ряду выставленных под наклоном плетеных корзин и осматривает фрукты — яблоки, разумеется, — и, к моему полному ужасу, сбрасывает несколько подгнивших прямо на сверкающий, только что подметенный пол. Наконец, он выуживает из кучи блестящее красное яблоко. Подносит его ко рту, вонзает зубы в мякоть и начинает есть его прямо тут, посреди магазина.

Издаю недовольный звук, пробормотав себе под нос парочку ругательств.

Вон приподнимает черную бровь.

— Прости, Маленькая Богиня, — уголки его полных, чувственных губ изгибаются в порочной улыбке. Плавным движением кисти он протягивает мне надкусанное яблоко. — Хочешь кусочек?

Живот урчит, умоляя согласиться. Практически протягиваю руку, представляя, как прижимаюсь губами к этому до неприличия аппетитному фрукту, но его вопрос прозвучал так, будто один маленький укус будет стоить мне жизни. А с Воном, королем чернильных сделок, ни в чем нельзя быть уверенной до конца.

— Нет, спасибо, — отказываюсь и быстро ухожу.

Слышу его тихий смех за спиной, а следом раздается громкий хруст, когда он откусывает еще один кусок.

Ускоряю шаг, будто гончие из Царства Духов уже кусают меня за задницу.

Мы с Воном выходим на тропинку, протоптанную мной и Калебом, и направляемся обратно к хижине.

Я несу мешок картошки, а Вон всё остальное: корзину и два набитых доверху холщовых мешка, сверху торчит тонкий капустный лист, забавно подпрыгивающий в такт его шагам. В таком виде мой потусторонний, древний воин выглядит почти… обычным. Мягко улыбаюсь, понимая, что мне это нравится. И тут же замираю, мысленно споткнувшись о собственное слово — мой?

С каких это пор Вон стал моим?

Будто у меня есть какое-то право заявлять на него права. И всё же, когда Томас смотрел на нас, гадая, кто мы друг другу, у Вона не возникло с этим проблем.

— Лавочник испытывает к тебе чувства, — ровным тоном заявляет Вон. Это первое, что он произносит с тех пор, как мы начали обратный путь.

Судя по всему, не одна я размышляю о Томасе, отношениях и правах собственности.

— Я в курсе, — отвечаю, наблюдая за Воном, который выглядит не просто недовольным, а скорее раздраженным. Смакую внезапную догадку, пробуя ее на вкус: неужели этот грозный, могущественный мужчина ревнует? Едва заметно ухмыляюсь. Вот это уже интригует. Нужно узнать наверняка и потому решаю проверить свою теорию. — Мы встречались прошлой весной, целых три месяца. Это были самые долгие отношения в моей жизни.

Вон фыркает в ответ.

Выгибаю бровь и продолжаю развивать тему:

— Отец Томаса был лавочником, как и его дед до него. Он вырос в лавке и мечтал когда-нибудь управлять своей, как отец. Рада, что ему удалось достичь своей цели, — делаю паузу, переходя к следующей части плана. — Уверена, тебе интересно, почему мы расстались, — сильно сомневаюсь, что ему это интересно или что он вообще хочет слушать дальше, но процесс слишком увлекательный, чтобы сейчас отступать. Так или иначе, отомщу ему за его выходку с яблоком. Поэтому продолжаю болтать. — Калеб его недолюбливал. Кроме того, он считал, что Томас староват для меня. Но я не вижу проблемы в разнице в девять лет. Многие женщины выходят замуж за мужчин постарше. И… — о, сейчас пойдет грязная игра, — он довольно хорош в постели.