— Ее называют Терновый Венец, — добавляет Сорен, подходя к нам, держа в руке веревку, на которой висят два окровавленных кролика. Он останавливается в нескольких шагах от огня и широко улыбается мне, прищурившись. — Надеюсь, ты любишь крольчатину.

— Люблю, — тепло отвечаю я, а затем снова поворачиваюсь к Райкеру. — А как она оказалась у тебя?

— Сначала ее нашел наш отец, — Райкер указывает рукой на себя и Харпер, его бицепс напрягается при движении. — После того, как Старейшины смирились с тем, что не могут уничтожить ее, они доверили ему.

— Он никому из нас не сказал, где спрятал ее, даже маме, — добавляет Харпер, ее пальцы легонько вырисовывают ритмичные круги на руке Лиры. Лира делает тоже самое на ноге Харпер.

— И как же ты ее нашел? — спрашиваю, желая услышать больше.

Райкер ухмыляется, откидываясь назад на упавшее бревно.

— Я очень изобретателен, когда нужно что-то найти.

— Это точно, — подтверждает Харпер.

У меня полно вопросов, но один — самый важный.

— Почему ты хотел избавиться от своего проклятия?

Наступает тишина. На мгновение мне кажется, что я зря спросила.

Карие глаза Райкера пристально смотрят на меня.

— Потому что я был влюблен.

— Влюблен? — это слово звучит чужим из моих уст.

Он кивает.

— Мне было шестнадцать. Молодой, глупый, но такой же красивый, — он подмигивает, а затем его игривый тон сменяется на низкий и серьезный. — До Старейшин дошли слухи, что король собирает армию, чтобы напасть на нас. Говорили, что она даже больше, чем та, что при бите за Красную Розу. Нам с Харпер поручили выследить группу солдат, разбивших лагерь на окраине Роганбуша — небольшой деревни в сутках пути от Проклятых Земель. Не думаю, что когда-нибудь забуду ту ночь — буря была как бешеный волк. Дождь лил так сильно, что я едва мог разглядеть свою руку перед лицом. Молнии сверкали так часто, что я думал, боги сражаются в облаках. Но это было как раз то, что нам нужно. Под покровом бури мы проникли в их лагерь и похитили солдата, — уголки его губ тронула улыбка. — Фэллон.

— Одна из лучших женщин-воинов, с которыми мне когда-либо приходилось сражаться врукопашную. У меня до сих пор сохранился шрам.

Харпер поднимает подбородок, демонстрируя тонкую белую линию на своей безупречной коже.

— Мы привезли ее в Проклятые Земли, — Райкер наклоняется вперед. — Старейшины не очень хорошо с ней обращались. Как только мы вернулись, они бросили ее в темную, холодную камеру. Они часто допрашивали ее, а иногда даже применяли силу, — его правая рука сжимается в кулак. — И я позволил им это сделать.

В его словах чувствуется ненависть к себе.

— Мы не знали, Райкер. Мы не знали, как далеко они зайдут, — говорит Харпер, словно бросая спасательную веревку своему брату, тонущему в океане вины.

Должно быть, он ухватился за нее, потому что его взгляд поднимается, и он продолжает:

— Я не мог держаться от нее в стороне, несмотря на презрение, которое она испытывала ко мне. Я был виноват в ее похищении — в том, что ее заперли в камере. Я чувствовал себя обязанным ей, должен был хоть как-то облегчить ее страдания. Я приносил ей еду, и долгое время она просто отпихивала ее. Однажды она даже запустила ее в меня — я ее не виню, — он ухмыляется и слегка покачивает головой. Улыбка рассеивается, а выражение лица меняется. — В конце концов, она начала принимать еду. Я смотрел, как она ест, а иногда мы просто сидели в тишине и смотрели друг на друга. А потом, однажды, она просто заговорила, — он приподнимает брови, как будто до сих пор не верит. — Она рассказала, что потеряла родителей, когда была ребенком. Я сам потерял мать и отца, поэтому понимал ее боль. Это нас сблизило. Ночи становились длиннее, а наши разговоры — откровеннее, и я понял, что влюбляюсь в нее. Наш первый поцелуй был через металлические прутья решетки, — он замолкает, его мышцы напрягаются. — Она провела в той камере в общей сложности три месяца, но так и не сломалась — так и не дала Старейшинам ту информацию, которую они хотели, что бы они с ней ни делали.

Огонь отбрасывает на его лицо теплое, медовое сияние, но это не смягчает жесткие линии стиснутых челюстей и нахмуренных бровей.

Затаив дыхание, я жду, что он продолжит, но вместо этого он задает мне вопрос:

— Знаешь, что происходит, когда проникают через барьер подсознания?

— Да, Эзра постоянно об этом твердит — она не одобряет этого.

Райкер кивает.

— Барьер защищает подсознание, но если кто-то с Проклятием Разума пересекает этот барьер, то часть его сознания застревает, как заноза. Это означает, что он всегда знает мысли этого человека, может рыться в них и даже искажать. Это как подглядывать в окно чьей-то ванной и смотреть, как человек раздевается, только тот, кто обладает Проклятием Разума может заставить человека раздеться, заставить думать, что человек находится в ванной, когда на самом деле снимает с себя одежду на городской площади. Проникновение через барьер подсознания — это изнасилование разума, и это просто отвратительно.

Сглатываю, мне не нравится, к чему он клонит.

— У старейшин закончились варианты, и заканчивалось время. Они провели заседание совета, которое длилось три дня, и после голосования девять против восьми голосов они решили сломать барьер подсознания Фэллон, — Райкер качает головой, его выражение лица наполнено презрением. — Я не мог вынести даже мысль о том, что они сделают это с ней. Той ночью мы с Фэллон придумали план. Я помогу ей сбежать, и мы уйдем — вместе. Но была одна проблема — я Проклят, а она нет. Ты знаешь, как внешний мир относится к таким, как мы, что они делают с близкими нам людьми — даже если они не Прокляты. Я не хотел быть причиной того, что ее изгонят из общества, если правда обо мне когда-нибудь раскроется.

Он делает паузу, а затем решительно кивает и продолжает.

— Мне потребовалось три часа, чтобы найти, где спрятан Терновый Венец, и половину этого времени я копал. Но я был дураком и понятия не имел, что меня ждет.

Харпер смотрит на угасающий огонь, ее голос дрожит, когда она говорит:

— Когда я нашла его, кровь была… повсюду, — она переворачивает руку, смотрит на нее, как будто кровь всё еще там. — Его вены. Они словно превратились в стекло и прорезали кожу.

Наклоняюсь, сердце бешено колотится.

— Я думала, он умрет, — шепчет она. — Мне потребовались все силы, чтобы сорвать эту гребаную корону с его головы, — она сжимает зубы, от нее тяжелыми волнами исходит напряжение. — После того, как целители стабилизировали его состояние, они рассказали мне, как близко он был к тому, чтобы потерять свое Проклятие — потерять свою жизнь. Он был без сознания шесть недель.

Райкер хрустит костяшками пальцев, его плечи напряжены. Он выглядит погруженным в мысли, ее слова вернули его к какому-то личному проклятию.

Мы впятером сидим в тишине, каждый погружен в свои мысли.

Когда огонь уже почти погас, Харпер подбрасывает в него еще четыре полена. Легким движением руки она раздувает его в новое огромное пламя.

Если бы мы были в каком-нибудь уединенном месте, не было бы необходимости устраивать спектакль с поленьями, но учитывая, что мы недалеко от дороги, костер без дров вызвал бы много вопросов, если бы кто-то проходил мимо. Такие вопросы, как правило, создают проблемы. А на проблемы у нас нет времени.

Сорен подходит к реке. Достает из кармана складной нож и начинает утомительный процесс потрошения кроликов. Харпер извиняется, встает и подходит к Сорену, протягивает руку, и он передает ей нож. Она берет чистку кроликов на себя, объясняя Сорену, как правильно это делать.

Лира встает, отряхивает одежду и походит к мешку с едой. Она вытаскивает узелок, наполненный разным хлебом — я знаю, что в нем, потому что упаковала его перед отъездом.

Поворачиваюсь к Райкеру, в голове крутится последний вопрос.

— Если ты был без сознания шесть недель… что случилось с Фэллон?

Он одаривает меня победоносный ухмылкой.