— Божечки, вы видели? — сзади раздаётся приглушённый, восторженный шёпот Светки. — Он просто бог! Посмотрите на его руки, когда он слайд переключает... Такие пальцы, я представляю, что они могут...

— А машину его видела? — подхватывает Виктория, снисходительно усмехаясь. — Тёмный Range Rover, последняя модель. Он мужчина, который знает, чего хочет. И я точно знаю, чего хочу я.

И когда Глеб снова поднимает глаза и смотрит в нашу сторону, Виктория, поймав его взгляд, принимает его на свой счёт. Она выпрямляется, томно взмахивает ресницами и издаёт тихий, довольный писк, будто поймала на крючок самого завидного трофея. А он, даже не заметив её, через мгновение переводит взгляд на меня.

Звонок обрывает пылкие фантазии моих одногруппниц. Все с шумом начинают собираться. Я торопливо сую блокнот в рюкзак, в голове уже роятся образы — волны, птицы, убежища, — но его голос настигает меня у самой двери.

— Есения, на минуточку.

Я замираю. Медленно разворачиваюсь. Глеб Николаевич стоит у стола, опершись на него ладонями.

— Всё в порядке? — спрашивает тихо. — После вчерашнего? С мамой?

— Всё прекрасно, — говорю я, и мой голос звучит холодно и отстранённо, будто я отвечаю незнакомцу. Я вижу, как его лицо на долю секунды становится каменным. Лёгкая улыбка исчезает. — Вам не о чем беспокоиться, Глеб Николаевич. Спасибо.

— Есения! — слышу я его оклик в спину, уже в коридоре.

Но я не оборачиваюсь и поскорее убегаю за угол. Меня пугает его внимание ко мне… Этого никто не должен видеть, иначе насмешек не избежать.

— Ясь, погоди! — Оля догоняет меня, запыхавшись. — Ты чего так? Он же просто по-человечески спросил.

— Знаю, — срывается у меня. — Просто... сейчас не до этого. Нужно работать.

— Ладно, не кипятись, — Оля берет меня под руку. — Давай лучше о конкурсе думать. Идеи уже есть?

— Вроде парочку в голове уже придумала, — пожимаю плечами и ухожу вперёд.

В студенческой столовой пахнет жареной картошкой и пирожками. Я вяло ковыряю вилкой в тарелке с макаронами, а большим пальцем другой руки листаю на телефоне сайты с вакансиями. «Курьер», «Расклейщик объявлений», «Уборщик»... Зарплаты мизерные, графики невозможные. Ком в горле растет. Лекарства Ксюши заканчиваются послезавтра.

— Язву себе с таким питанием заработаешь, — голос Оли возвращает меня в реальность. Она садится напротив, отодвигая мою тарелку. — Слушай, я тут кое-что увидела. Может, тебе подойдет.

Я с надеждой поднимаю на нее глаза.

— Что?

— В «Палас-отеле» загородом завтра вечером встреча инвесторов, светская вечеринка. Срочно нужны официантки. На один вечер. Платят... — она называет сумму, от которой у меня перехватывает дыхание. Этого хватит не только на лекарства, но и чтобы отложить немного на следующий месяц.

— Ты серьезно? — выдыхаю я.

— Абсолютно. Держи номер, звони, говорят, там мест мало уже. — Оля протягивает мне листок.

Я выбегаю в коридор и, дрожащими пальцами, набираю номер. Мне отвечает женщина с холодным, деловым голосом.

— Возраст? Рост? Вес? — сыпет она вопросами.

— Извините? — не понимаю я. — При чем тут рост и вес?

— Девушка, это светское мероприятие высшего уровня. Внешний вид обслуживающего персонала — часть общего впечатления. Все девушки должны быть конфетками. Так что рост и вес?

Я чувствую, как внутри всё сжимается от унижения, но мысленно прикидываю сумму. И называю свои параметры.

— Подходите, — заключает она. — Завтра к семи вечера в «Палас-отеле». Черное строгое платье, короткое, выше колена. Каблуки. Предоплата на месте, расчет сразу после мероприятия.

Я возвращаюсь к столу, чувствуя себя одновременно грязной и счастливой. Но я же просто поработаю официанткой один вечер, в этом нет ничего плохого.

— Спасибо, Оль, ты меня спасла! — говорю я искренне. — Но... Там нужно чёрное платье и каблуки. А у меня ничего из этого нет.

— Не беда! — машет она рукой. — У меня как раз есть одно, почти новое. Как раз твоего размера. Завтра перед работой заскочишь ко мне, примеришь.

Радостно обнимаю Олю и благодарю её за поддержку.

Хоть что-то хорошее в жизни произошло и на том спасибо.

Вечер дома на удивление спокоен. Ксюша, румяная после прогулки, делает уроки на кухне. Из комнаты доносится запах тушенки с гречей — мама сегодня встала с постели, сходила на работу и даже приготовила ужин.

— Ясь, иди есть, пока не остыло! — зовет она.

— Сейчас, мам! — кричу я в ответ, не отрываясь от планшета.

Я сижу на полу, окруженная распечатанными референсами — волны, птичьи крылья, абстрактные завитки, символизирующие покой. В голове крутится название — «Тихая Гавань». Это должно быть что-то простое, элегантное, что-то, что вызывает мгновенное чувство защищенности.

И тут меня осеняет. Я начинаю рисовать стилизованную птицу в полёте, но не агрессивную, а плавно заходящую на посадку. Ее крыло, изогнутое в форме полумесяца, одновременно напоминает и защитный кокон, и волну, накатывающую на берег. Никаких резких линий, только плавные и дышащие. Я делаю несколько вариантов — один более абстрактный, другой — более узнаваемый. Цветовая гамма — глубокий синий цвет ночного неба и мягкий, теплый перламутровый, как цвет утренней зари.

— Да, отлично, — думаю я, с азартом работая над деталями. — В этом месяце обеспечу Ксюшу лекарствами благодаря этой халтуре в отеле. А в следующем... если всё получится я уже буду работать у Глеба Николаевича. У меня будет стабильная зарплата. Мы сможем купить Ксюше тот самый дорогой препарат, а не его дешевый аналог.

Мысли путаются, глаза слипаются, но я не могу остановиться создавать логотип. Стираю, перерисовываю, опять стираю и так до бесконечности. Я должна сделать это идеально. Этот логотип — уже не просто творчество. Это мой трамплин в другую жизнь.

Сознание отключается рывком. Я просыпаюсь от собственного храпа, когда отказывает шея. На часах — четыре утра. Экран планшета тускло светится в темноте, показывая почти готовый, отполированный логотип «Тихой Гавани». Птица-волна-убежище. Идеально.

Я с трудом добираюсь до кровати и проваливаюсь в сон, как в пропасть.

Воздух в комнате Оли пропах ароматом духов. Не тех, что покупают в подземном переходе, а дорогих, из модных бутиков. На её кровати с шелковым покрывалом лежат три черных платья разной длины и кроя.

— Ну, давай же, Золушка, примерим хрустальные туфельки! — Оля звонко смеется, подхватывая самое дерзкое из них — узкое, как вторая кожа, без рукавов и с вырезом на спине.

Я скептически хмыкаю, позволяя ей приложить платье ко мне. Прохладный шелк скользит по коже, заставляя меня вздрогнуть.

— Оль, я в этом как... — я замолкаю, не находя сравнения.

— Как богиня! — завершает она за меня. — Смотри! А ты говорила — «простушка»! Тебе просто нужно перестать носить эти твои джинсы, футболки. Начни носить платья, каблуки, и ты увидишь, как мир запоет для тебя по-другому. Мужики будут оборачиваться.

— В моем-то ритме жизни? — я качаю головой, с неловкостью теребя непривычно короткий подол. — Бегать от пар к смене в кофейне, потом домой, к Ксюше... Таскать ее лекарства и продукты на каблуках? Звучит как сюжет для черной комедии, а не для моей жизни.

Мы примеряем все три наряда. Останавливаемся на компромиссном варианте — самом строгом фасоне, но с коварным разрезом, доходящим до середины бедра.

«Хотя бы спина прикрыта», — утешаю я себя.

— Теперь макияж! — объявляет Оля, и прежде, чем я успеваю возразить, она усаживает меня на табурет перед своим туалетным столиком, заставленным хрустальными флаконами.

Пока она водит по моему лицу кистями и спонжами, я закрываю глаза, пытаясь заглушить внутренний голос, который нашептывает, что все это неправильно. Запах пудры и праймера заполняет ноздри. Через некоторое время она удовлетворенно хлопает в ладоши.