— Новый сделай, и быстрее, я опаздываю! — огрызается он.

Я молча готовлю новый, стараясь дышать глубже. «Просто рабочий момент. Всякое бывает». Но внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.

Как по злому року, из кабинета появляется администратор Марина.

— Ясь, можно на пару минут? — она кивает в сторону небольшого закутка за стойкой.

Спешно отдаю новый кофе клиенту и иду за администратором уже предчувствуя что-то неладное.

Марина скрещивает руки на груди:

— Вчера на тебя поступила жалоба. От клиентки. Говорит, что ты продала ей холодный капучино.

Я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Марина, она... она даже не попросила переделать. Взяла стакан, сделала глоток прямо у стойки, сказала «холодная гадость», бросила его в мою сторону и ушла. Я даже не успела ничего предложить...

— Яся, клиенты бывают разные, — вздыхает Марина. — Но они платят деньги. И их слово — закон. Ты стала часто отвлекаться, витать в облаках. Если жалобы повторятся, руководство заставит выписать тебе штраф. Я не смогу ничего поделать.

В груди неприятно колит и желудок скручивается в тугой узел от нервов. Только штрафов мне сейчас не хватало. Мой и без того тощий кошелек сжимается до размеров игольного ушка.

— Я поняла, — выдавливаю, чувствуя, как подступают слезы. — Больше такого не повторится.

Возвращаюсь за стойку и беру в руки керамическую кружку с недопитым чаем. Внутри всё неприятно сжимается от невысказанных эмоций, от внутренней боли и усталости.

Мои пальцы сдавливают кружку с такой силой, будто хотят раздавить в порошок весь этот день, всю эту несправедливость.

И вдруг — резкий, сухой хруст.

Я с ужасом смотрю на две половинки кружки в своих ладонях. А потом чувствую острую, режущую боль. По внутренней стороне ладони, от большого пальца к запястью, зияет неглубокий, но длинный порез, из которого густо сочится алая кровь.

— Ой! — только и выдыхаю я.

Схватив со стойки бумажные салфетки, я кидаюсь в служебный туалет, прижимая их к ране. Дверь щелкает, и я, наконец, остаюсь одна в тесной, освещенной холодной лампой кабинке.

Прислонившись лбом к прохладной двери, я отнимаю окровавленную салфетку. Кровь течет обильно, смешиваясь с пылью и слезами, которые, наконец, льются из глаз. Я не могу сдержаться. Это не просто физическая боль. Это боль от безысходности.

Всё против меня. Одногруппники, злые клиенты, строгий админ, болезнь сестры, мамино горе, вечная нехватка денег... Кажется, весь мир ополчился на меня одну. Я плачу тихо, без рыданий, давясь солеными слезами и смахивая их тыльной стороной не пораненной руке. Я так устала быть сильной. Так хочется, чтобы кто-то взял и просто прижал к себе, сказав, что всё будет хорошо.

Через несколько минут я выдыхаю, смываю с лица следы слёз и крови. В аптечке нахожу пластырь и стерильный бинт. Неумело, но туго заматываю ладонь. Боль стихает, сменяясь тупой, пульсирующей тяжестью. Я смотрю на свое отражение в зеркале: заплаканные глаза, бледное лицо, перевязанная рука. Жалкое зрелище.

Выйдя за стойку, я снова становлюсь бариста Ясей. Клиенты идут один за другим. Я готовлю кофе, улыбаюсь, беру деньги. Но внутри — пустота.

В редкие минуты затишья я достаю из-под стойки свой блокнот и карандаш. Правая рука плохо слушается, линии выходят кривыми, дрожащими. Но я упрямо вожу грифелем по бумаге. Рисую большое окно. А за ним — осенний парк. Желтые листья, серое небо, пустые скамейки. Пейзаж одиночества и тишины. Того, о чем я так отчаянно мечтаю. Просто посидеть на скамейке одной, без мыслей о долгах, работе и болезнях. Ничего не делать. Просто смотреть, как падают листья.

Я так углубляюсь в рисунок, что не замечаю, как в кофейню входит новый посетитель. Его тень снова падает на мой блокнот, как сегодня в аудитории.

— Опять рисуешь? — слышу мягкий голос Глеба Николаевича и смущённо поднимаю на него глаза.

Инстинктивно прикрываю рукой свой рисунок в блокноте и быстро хлопаю длинными ресницами.

— Простите, — выдавливаю из себя.

— Тебе не за что извиняться, — уголки его губ приподнимаются в улыбке. — Даже по такому быстрому наброску, видно руку. Настоящий талант не спрятать.

От его слов по телу разливается тепло, противостоящее ледяному комку обиды внутри. Я чувствую, как краснею, и ненавижу себя за эту слабость.

— Я... просто люблю рисовать. С детства.

— Я понимаю. Я и сам в свое время много рисовал. Масло, в основном. Теперь только для себя, для души.

Мой внутренний скептик тут же поднимает голову. Успешный IT-предприниматель, пишущий маслом? Звучит как что-то из нереальное.

— Ван Гог говорил, что «живопись — это вера», — осторожно произношу я, проверяя почву.

Его глаза вспыхивают интересом. Он облокачивается на стойку, сокращая дистанцию, между нами.

— «...и в основном это вера в то, что ты являешься частью чего-то большего». Вы цитируете его письма к Тео? — он смотрит на меня с новым, глубоким уважением. — Редко встретишь студента, который знает такие детали. Обычно все ограничиваются «Звездной ночью».

— Мне ближе его ранние работы, — говорю я, забыв на секунду о кофемашине, о клиентах, о боли в руке. — «Едоки картофеля». Там столько... правды. Не приукрашенной жизни.

— Грубой, настоящей жизни, — кивает он. — Той самой, которая и рождает настоящее искусство, а не декоративные безделушки. Вы это чувствуете. Это ценно.

Мы молчим несколько секунд, и это молчание наполнено пониманием, которого мне так не хватало. В эти мгновения я не бедная студентка с проблемами, а просто человек, говорящий с другим человеком на одном языке.

— Позвольте я тогда предложу вам кофе, — наконец выдавливаю из себя, чувствуя, что обязана вернуться к работе.

— Капучино, если не сложно, — отвечает.

Я киваю и поворачиваюсь к машине. Рука болит, но я сосредотачиваюсь, как никогда. Заливаю молоко в питчер, взбиваю пену до идеальной шелковистой текстуры. Аккуратно вливаю эспрессо, а затем, взяв зубочистку, быстрыми движениями создаю на поверхности простой, но изящный рисунок — контур палитры с кистями.

Ставлю кружку перед ним и задерживаю дыхание. Он смотрит на пену, и по его лицу расплывается широкая, настоящая улыбка. Она полностью меняет его лицо, снимая маску строгого преподавателя и открывая человека с легкими морщинками у глаз.

— Палитра? — уточняет он, поднимая на меня взгляд.

— Немного банально, — смущенно бормочу я.

— Совсем нет. Это идеально, — он подносит кружку к губам, не нарушая рисунок. — Спасибо. Теперь я не буду вас отвлекать от работы.

Он берет свой ноутбук и устраивается за небольшим столиком в углу, в нескольких метрах от стойки. Но его присутствие я чувствую каждой клеточкой. Щеки горят огнем, а в животе порхают настойчивые, сбивающие с толку бабочки. Я пытаюсь сосредоточиться на клиентах, на заказе, на кассовом аппарате, но мой взгляд раз за разом самопроизвольно скользит в его сторону. Он погружен в работу, его пальцы быстро стучат по клавиатуре, профиль кажется сосредоточенным и серьезным.

«Остановись, дура, — строго говорю себе. — Он твой преподаватель. И он из другого мира».

Но сердце не слушается. Оно помнит его прикосновение в аудитории, его защиту в столовой, его заинтересованный взгляд сейчас.

Тишину разрывает вибрация телефона в кармане брюк. Я машинально достаю его, и кровь стынет в жилах. На экране — «Ксюша».

Она никогда не звонит мне во время смены. Никогда. Зная наш график, она всегда терпеливо ждет моего возвращения.

Дрожащей рукой я подношу телефон к уху, предчувствуя недоброе.

— Ксюш? Что случилось?

Из трубки доносится прерывистый, задыхающийся шепот, полный слез и паники.

— Ясь... Маме... маме плохо. Она с утра заперлась в комнате и... и пьёт. Я вернулась из школы, а она рыдает, потом смеётся, что-то кричит про папу... Я боюсь!