Я не хотела туда заходить.

Лошадка замедлилась, остановилась у порога, и мне пришлось слезть. Она лизнула меня в щеку и отступила, исчезая в свете.

— Подожди… — прошептала я, но она уже растаяла.

Внутри было тихо.

Я перешагнула порог и оказалась в пустом зале. Стены уходили вверх, теряясь в бесконечности. Ни икон, ни скамеек, ни алтаря. Только трое мужчин в длинных светлых одеждах стояли в центре, глядя на меня.

Они не говорили. Просто улыбались — тепло, по-родному, будто знали меня всю жизнь.

Я сделала шаг к ним. Еще один.

Они тоже устремились навстречу. Один коснулся моего плеча, другой — волос. Третий взъерошил их, как ребенку, и я почувствовала, как что-то тяжелое уходит из груди.

— Пора, — сказали они без слов.

И меня выбросило в другой мир.

Грязь.

Смог. Кровь.

Я стояла посреди поля боя, и мир вокруг был черным от смерти. Земля превратилась в жижу из грязи и крови. Небо заволокло дымом — там, наверху, горело что-то большое, и пепел падал хлопьями, оседая на лицах мертвых.

Тела. Десятки. Сотни. Свои и чужие — не разобрать.

А среди них — он.

Кай.

Он сжимал в руке меч, но лезвие было сломано. Враги наступали со всех сторон — черные тени с красными глазами. Он не видел меня. Он не знал, что я здесь.

Но я видела удар, который должен был стать для него последним.

Я не думала.

Я просто бросилась вперед, заслонила его своим телом, и клинок вошел в мою спину.

Боль была острой, ледяной, но не такой, как я ожидала. Она была чужой — будто я принимала на себя не рану, а чью-то вину, чей-то грех.

Кай обернулся. Его глаза расширились, и я увидела в них боль. Не физическую — душевную. Он смотрел на меня, и в его взгляде было такое страдание, будто это ему вонзили нож в спину.

— Мила… — прошептал он.

И мир моргнул.

Новый мир. Дождь. Снаряды свистят над головой. Я лежу в окопе, прижимая к себе его голову. Он ранен в ногу, кровь хлещет фонтаном. Врачи не успеют. Я перевязываю его ногу, но рана глубокая, и я понимаю: этого мало, не хватит.

Я ложусь сверху, накрывая его собой, когда рядом рвется граната. Осколки впиваются в мою спину, плечи, ноги. Боль разрывает легкие, но я молчу.

В его глазах — слезы.

— Зачем? — шепчет он.

Я не отвечаю.

Третий мир. Стрелы. Их сотни, они летят с неба, и он стоит под ними, как дурак, раскинув руки. Я толкаю его в сторону, а сама падаю на колени, пронзенная тремя стрелами сразу. В грудь, в живот, в плечо.

Он подхватывает меня, прижимает к себе, и я чувствую, как его руки дрожат.

— Прости, — говорит он. — Прости меня.

Я не понимаю, за что.

Четвертый. Пятый. Шестой.

Каждый раз я спасаю его. Каждый раз принимаю на себя удар, который предназначался ему. Пулю. Стрелу. Клинок. Проклятие. Болезнь.

Каждый раз в его глазах — боль и сострадание.

Но внутри меня нарастает что-то темное.

Почему?

Почему я должна это делать?

Я не люблю его. Я не просила эту связь. Он в реальной жизни — холодный, надменный, жестокий. Он убил меня в прошлой жизни — толкнул на мечи, чтобы спасти себя. Он не ценил мою жертву. Не ценил мою любовь.

А теперь я снова спасаю его. Снова и снова.

И это испытание не заканчивается.

Седьмой круг.

Я стою посреди пустыни. Песок под ногами раскален, небо плавится. Он лежит в нескольких шагах от меня — без сознания, истекающий кровью. Над ним нависает тень — огромная, крылатая, с горящими глазами.

Я должна снова. Снова броситься. Снова заслонить.

Но ноги не двигаются.

— Нет, — шепчу я. — Нет. Хватит.

Я поднимаю лицо к небу. Там нет никого. Только белесая пустота.

— ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА СПАСАТЬ ЕГО? — кричу я. Голос срывается, разрывает горло. — ПОЧЕМУ Я? ОН НИКОГДА НЕ СПАСАЛ МЕНЯ! ОН ПРЕДАЛ МЕНЯ! ОН УБИЛ!

Тишина.

Я падаю на колени. Песок обжигает кожу.

— Я не люблю его, — шепчу я уже тише. — Я не должна… я не хочу…

А потом я смотрю на него.

Он лежит, бледный, окровавленный, и даже в забытьи его лицо искажено мукой. Его губы шевелятся. Я наклоняюсь ближе и слышу:

— Мила… прости… прости меня…

Я смотрю в его глаза — они открыты, но не видят. Или видят что-то другое? Меня? Ту, прошлую?

В его голосе такое отчаяние, что у меня что-то ломается внутри.

Я не верю ему. Не могу верить. Он был холоден и надменен. Он не ценил меня. Он легко отказался от меня, толкнул на верную смерть.

Но почему тогда я плачу?

Слезы текут по щекам, падают на песок, и вдруг небо над пустыней темнеет. Начинается дождь. Теплый, крупный, он стекает по моему лицу, смешивается со слезами, омывает песочную пыль.

Я стою под дождем и рыдаю. Внутри все переворачивается. Обида, злость, боль — все выходит наружу, капля за каплей, растворяясь в этой воде.

А потом дождь сменяется с благословенного на прожигающий, и кожа от капель начинает дымиться.

Громоздкие капли окропляют и прожигают даже песок.

И я понимаю, если не прикрою его, то мы оба сгорим заживо.

Я опускаю руки. Тело не слушается. Я так устала. Так больно. Так пусто.

Но я делаю шаг.

Второй.

И накрываю его собой, распластавшись на его груди, закрывая от летящей смерти.

— Это в последний раз, — шепчу я ему в самое ухо. — Слышишь? Последний.

Капли врезаются в тело одна за другой.

А я закрываю глаза и проваливаюсь в темноту.

Мила

Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине. Сначала — звук. Капли где-то далеко. Потом — запах. Воск, кровь, травы. И только потом — боль. Не физическая — другая. Та, что живёт под рёбрами и дышит в такт сердцу.

Я открыла глаза.

Потолок. Тяжёлые дубовые балки. Я уже знала каждую трещину в штукатурке — разглядывала их по ночам, сворачиваясь на краю кровати. Сейчас они казались чужими. Будто я смотрела на них сквозь толщу воды.

Я повернула голову.

Кай лежал рядом. Не серый — живой. Кожа порозовела, губы налились цветом, грудь поднималась ровно, глубоко. Он дышал так, как дышит человек, которого только что вытащили с того света.

Олф склонился над ним. Старые дрожащие пальцы щупали пульс, проверяли зрачки, гладили лоб. Лекарь что-то шептал — то ли молитву, то ли заклинание.

— Вытащила, — услышала я его голос. — Вытащила, душа моя…

Он говорил не мне. Меня в этой комнате словно не существовало.

Я медленно села. Каждое движение давалось через силу — не потому, что болело, а потому, что тело казалось чужим, наспех приколотой к моей душе. Сорочка — тонкая, та самая, в которой меня готовили к ритуалу — промокла насквозь от пота и прилипла к телу, просвечивая. Символы, нанесённые хной, смазались, превратившись в рыжие разводы на коже.

Свечи догорели. Все до одной. Они оставили после себя восковые круги на полу — ровные, замкнутые, похожие на кольца на воде, в которую бросили камень. Женщины ушли. Только старый лекарь и тишина.

Я опустила ноги на пол. Доски были ледяными — холод пробился сквозь ступни, поднялся по голеням, но я не вздрогнула. Внутри меня уже поселился другой холод. Тот, что не согреешь ни огнём, ни чьими-то руками.

Пустота.

Она не была ни болью, ни онемением. Она была отсутствием всего. Будто из меня вынули сердце, а взамен ничего не положили. Я дышала, смотрела, двигалась — но это делал не я. Это делала оболочка, а настоящая Мила застряла где-то между мирами и не могла найти дорогу назад.

— Ты бы отдохнула… — начал Олф, поднимая голову, но я уже встала.

Не обернулась. Не ответила. Пошла к двери.

Босиком по ледяному полу. Сорочка развевалась за мной — полупрозрачная, почти невесомая. В коридоре стражник проводил меня взглядом. Его глаза скользнули по моему телу, по символам, по тонкой ткани, но он не сказал ни слова. Не остановил.