Я сделала шаг. Второй. И села на предложенное место.

— Мила, — сказала я, опережая вопрос.

— Вера, — она усмехнулась одними уголками губ. — Третий год здесь. Ты чья?

Я положила руку на грудь, туда, где под тканью пульсировала метка.

— Главы.

Вокруг нас вдруг стало тихо. Те женщины, что до этого лежали неподвижно, приподнялись. Несколько голов повернулось в мою сторону.

Вера присвистнула.

— Ну… Ты либо самая счастливая, либо самая пропащая из нас.

— Почему? — спросила я ровно.

— Потому что он Альфа, — ответила женщина из другого угла, с пепельными волосами и испуганными глазами. — Самый сильный, самый несговорчивый. Говорят, он ненавидит истинность больше всех. Его мать убили из-за метки.

— Убили? — я повернулась к ней.

— Его отец, встретив истинную, решил бросить жену и ребенка. Та умоляла его не выгонять их, а он жестоко избил ее. Женщина не выжила. А Альфа Кай, мальчишкой, все это видел. Говорят, отец вышвырну его на улицу в лютый мороз и тогда Кай поклялся, что никогда не примет свою истинную. Что лучше сдохнет в гон, чем будет идти на поводу у инстинктов.

Я молчала, переваривая информацию. В груди разрасталась тяжесть, но не страх. Понимание. Вот она, брешь в его броне. Детская травма, ставшая проклятием для целого мира.

— А ты не плачешь, — заметила Вера, разглядывая меня. — Обычно новенькие первые сутки рыдают.

— Я не из тех, кто плачет понапрасну.

— Посмотрим, как долго ты продержишься, — Вера покачала головой. — Даю месяц.

Я промолчала. Спорить не имело смысла.

— Расскажите, — попросила я. — Я хочу понять, как вы здесь оказались.

Они переглянулись. А потом заговорили.

Первой была Вера.

— Я была женой Беты, — начала она тихо. — Хорошая партия, сильный клан. Думала, что люблю его. А потом встретила истинного.

Она расстегнула ворот грубой рубахи, показывая метку. Тусклую, почти погасшую.

— Он нашел меня на ярмарке. Просто шел мимо, увидел, и на груди расцвела метка. Понимаешь, в один миг? Я даже не поняла сразу, что случилось — просто сердце остановилось, а потом забилось так, будто хотело выпрыгнуть, а левую грудь зажгло огнем.

— И что дальше?

— Брак расторгли в тот же день. Муж даже не посмотрел на меня. Сказал: «Иди к своему истинному, теперь ты его». Я пришла домой, к родителям, а они… они закрыли дверь. Сказали, что дочь, опозорившая род, им не нужна.

Вера говорила ровно, без эмоций, но я видела, как побелели ее пальцы, вцепившиеся в край тюфяка.

— Три дня я ночевала на улице. Думала, что умру. А потом пришли его люди. Привели сюда. Истинный пришел на следующую ночь. Пометил. А наутро сказал: «Ты мне не нужна. Истинность — это проклятие. Но раз есть метка, ты моя собственность. Будешь сидеть здесь и ждать, пока понадобишься».

— И ты ждешь? — спросила я.

— А что мне делать? — Вера посмотрела на меня в упор. В ее глазах не было слез. Только сухая, выжженная пустота. — Убежать? Куда? За пределами клана меня поймают другие. Изнасилуют, убьют или продадут. Таков мир Кая. Истинные вне закона и принадлежат мужчинам. Мы нужны только раз в несколько месяцев, когда у зверя гон. Чтобы сбросить напряжение, чтобы не сдохнуть. А в остальное время мы здесь. Сидим и ждем.

— И так у всех?

— У всех, — кивнула девушка с пепельными волосами. Ее звали Алиса. — Мне было семнадцать. Я только школу закончила, мечтала получить профессию. Я красиво рисовала, думала устроиться к гончару и расписывать посуду, — она горько усмехнулась.

— И что случилось?

— Он пришел на выпускной. Старший сын Бэты Кая. Посмотрел на меня через весь зал — и все. Метка вспыхнула. Меня забрали в ту же ночь.

Алиса всхлипнула, вытирая слезы.

— Я надеялась, что со мной все будет по-другому, что я смогу растопить его сердце. Он был такой красивый… такой сильный… Я ждала, что он придет и скажет: «Ты моя, я тебя никому не отдам». А он… он просто приходил и брал. Каждый гон. Десятки раз за ночь. А в остальное время даже не смотрел в мою сторону.

— Тебя искали? Родители?

— Мать приходила, — тихо сказала Алиса. — В первый месяц. Стояла у ворот, кричала, просила отдать дочь. Ее прогнали. Сказали, что если еще раз появится, убьют. Больше я ничего о ней не слышала.

Она замолчала. В подвале стало тихо — только вода продолжала капать.

— Потом его женили на дочери соседнего клана, — продолжила Алиса. — Сильный союз, понимаешь? Двое детей уже. А я здесь. Четвертый год пошел.

— Четвертый год…

Другие женщины принялись делиться своими историями. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разрастается огонь. Не жалость — гнев. Чистый, праведный гнев.

— И вы готовы это терпеть?

Алиса всхлипнула.

— А у нас есть выбор?

— Выбор есть всегда. Бездействие — это тоже выбор, — сказала я твердо.

Они смотрели на меня. Кто-то с надеждой, кто-то с раздражением, кто-то с той особенной усталостью, когда уже ничего не хочется.

Я молчала. Слова застревали в горле. Мысли путались, я пыталась найти решение, но пока была бессильна. Мне действительно придется ждать гона.

Сверху снова донесся смех. Кто-то запел пьяную песню. Там, наверху, кипела жизнь.

Я поднялась.

— Ты куда? — спросила Вера.

— К вам.

Я подошла к Вере. Опустилась перед ней на колени. Взяла ее руки в свои — холодные, костлявые, с въевшейся грязью. Она дернулась, попыталась отстраниться.

— Что ты делаешь?

— Тише.

Я обняла ее.

И через меня прошло. Тепло, светлое, чистое. Я вбирала ее боль, ее годы отчаяния, ее сломанные надежды. Вера замерла, а потом вдруг обмякла и заплакала. Не навзрыд — тихо, почти беззвучно. Слезы просто текли по щекам, падали на мои руки, и я чувствовала, как вместе с ними уходит часть ее тяжести.

— Ты что… ты что со мной делаешь? — шептала она.

— Забираю боль, — ответила я. — Хотя бы часть.

Я перешла к Алисе. Села рядом, обняла за плечи. Она уткнулась лицом мне в шею и разрыдалась — громко, взахлеб, как ребенок, который годами копил в себе эту боль.

— Я так устала быть никому не нужной, — шептала она. — Я так устала ждать, когда он придет… Я хочу жить. Понимаешь? Просто жить.

— Понимаю, — я гладила ее по спине. — Ты будешь жить. Я обещаю.

— Как?

— Пока не знаю. Но что-то придумаю.

Я обошла всех. Каждую. Слушала их истории, обнимала, чувствовала, как через меня проходит их боль. И с каждой историей внутри становилось тяжелее, но в то же время и светлее. Я наполнялась их страданиями, но взамен оставляла им каплю тепла. Каплю надежды.

Одна женщина — ее звали Тома — рассказала, что ее истинный вообще никогда не приходит. Он уехал из клана, оставив ее здесь «до востребования».

Другая — Ника — показала шрамы на запястьях.

— Я пыталась, — сказала она просто. — Два раза. Не получилось. Здесь даже умереть не дают.

Когда последняя девушка — совсем молодая, с испуганными глазами — заснула у меня на плече, я сидела и смотрела на них.

На эти сломленные судьбы. На женщин, которые стали сестрами по несчастью.

— Кто ты? — тихо спросила Вера, глядя на меня из полумрака.

Я помолчала. А потом решилась.

— Меня послали, — ответила я. — Сверху.

— Сверху?

— С небес, Вера. Я здесь, чтобы вернуть вашему миру истинность. Чтобы каждый оборотень понял: истинная — это не проклятие. Это дар.

Вера долго смотрела на меня. А потом усмехнулась — уже без горечи.

— Ну, если ты с небес, девочка, то здесь ад.

— Я заметила.

Где-то далеко завыл волк. Протяжно, тоскливо. Я закрыла глаза и мысленно обратилась туда, откуда пришла.

Я справлюсь. Я не подведу.

А вслух прошептала, глядя на спящих:

— Просто верьте. Хотя бы чуть-чуть. Этого достаточно, чтобы начать. Метка на груди зудела, там, наверху, кто-то явно не спит.

Мила

Воздух в подвале сперло. Моя метка не просто зудела — она горела, пульсировала багровым, выстукивая по костям ритм катастрофы. Я прижала ладонь к груди и почувствовала под пальцами жар, словно там, под кожей, разгоралось солнце.