Коридор промелькнул. Лестница — в три прыжка. Дверь — с петель. Холодный воздух ударил в морду.

Я втянул носом.

Двор пах железом, страхом и остатками отчаянья. Но сквозь всё это — тонкая нить. Дождь. Свежесть. Она.

Я рванул, ведомый её запахом.

Лес. Ветки хлещут по морде, а я не чувствую. Корни — перепрыгиваю. Сердце колотится в такт лапам.

Где ты?

Где ты, глупая?

Почему ушла?

Я же поклялся.

Я буду тебя защищать.

Только вернись.

Запах стал сильнее. Я вылетел на поляну — и замер.

Мила

Я открыла глаза.

Надо мной шумела сосна. Небо было ясным, голубым. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки, падали на моё лицо, грели замёрзшую кожу.

Я лежала на корнях, мокрая, грязная, в рваной сорочке. Но внутри больше не было пустоты.

Разговор с Главой Канцелярии — был ли он сном? Видением? Правдой? — оставил в груди жар. Способность видеть правду пульсировала под меткой, как второй пульс.

Он любил меня. Он не предал. Он сломлен.

Я медленно поднялась. Ноги дрожали, спина болела, пальцы онемели от холода. Сорочка промокла насквозь, прилипла к телу, но мне было уже не холодно. Или я перестала замечать.

Я посмотрела в сторону дома. Туда, где остался Кай.

И пошла.

Босиком, по мху, по сосновым иглам, по холодной земле. Ветки цеплялись за рваную ткань, но я не уворачивалась. Я шла быстро, почти бежала, потому что внутри разгоралось одно-единственное желание — увидеть его. Живого. Настоящего. Своего.

Лес шумел, птицы перекликались в вышине, где-то далеко стучал дятел. Пахло хвоей, влажной корой и черникой — я вышла на поляну, усыпанную ягодой, и замедлилась, чтобы перевести дыхание.

И тут я услышала.

Топот. Тяжёлый, быстрый. Кто-то бежал по лесу. Навстречу.

Моё сердце пропустило удар.

Из-за деревьев вылетел волк.

Огромный, чёрный, с глазами цвета льда. Его шерсть переливалась в утреннем свете — синяя, почти маслянистая, мышцы перекатывались под кожей при каждом шаге. Он не рычал. Не скалился. Просто смотрел на меня.

Кай.

Я узнала его сразу — по взгляду, по тому, как он держал голову, по запаху, который уже стал для меня родным.

— Ты… — прошептала я.

Он сделал шаг. Второй. Я не отступила — не могла, не хотела. А он вдруг рванул вперёд, мягко, без агрессии, и сшиб меня с ног.

Я упала в мох, в чернику, и мир перевернулся. Волк навис надо мной, но не давил — просто стоял, дышал, смотрел. Его горячее дыхание обжигало моё лицо. А потом начал лизать. Шершавым, широким, тёплым языком провёл по щеке, по лбу, по подбородку, по губам — так, что я почувствовала его вкус. Соль и что-то дикое, родное.

Я засмеялась — неожиданно для себя, звонко, облегчённо, и слёзы вдруг брызнули из глаз.

— Кай…

Он урчал. Не рычал — урчал, как огромный довольный зверь. Гулко, низко, вибрацией проходя сквозь мою грудную клетку. И тыкался носом в моё плечо, в шею, в грудь, в живот. Бодал мягко, настойчиво, будто говорил: больше не убегай, больше не смей, я не переживу.

А потом отошёл на шаг, припал на передние лапы, подставляя спину.

Я смотрела на него и не верила.

— Ты хочешь… чтобы я села?

Он фыркнул и ткнул носом меня в колено, чуть нетерпеливо.

Я не стала спорить. Поднялась, закинула ногу на его широкую спину, вцепилась пальцами в густую, пахнущую лесом шерсть. Он поднялся легко, будто я ничего не весила.

И понёс.

Мир поплыл мимо — сосны, папоротники, черничные поляны. Ветки цепляли меня, но он уворачивался. Я прижалась к его тёплой шее, чувствуя, как подо мной перекатываются мышцы, как бьётся его большое сердце. Волк бежал плавно, мягко, чтобы меня не трясло, и я закрыла глаза, позволяя себя везти.

Дом показался из-за деревьев. Кай замедлился, остановился у самого крыльца.

Я слезла. Ноги коснулись холодных досок — и я поморщилась. Ступни были изранены — порезы от сосновых игл, ссадины, мозоли, кровь запеклась. А я и не заметила, как.

Волк опустил голову. И начал лизать мои ступни. Нежно, бережно, проводя шершавым языком по каждой ранке, очищая, заживляя, зализывая боль. У меня защипало в глазах.

— Спасибо, — прошептала я.

А потом он обернулся.

Шерсть втянулась, кости хрустнули — громко, с влажным треском — тело вытянулось, и передо мной стоял Кай. Голый. С мокрыми от росы волосами, прилипшими ко лбу. Со шрамами на груди — старыми, белыми, и свежими, розовыми. С горящими, безумными глазами. Он не прятался, не стыдился — смотрел в упор, тяжело дыша после перекидки.

— Не смей больше убегать, — сказал низко, хрипло, с рыком в горле.

И подхватил меня на руки.

Я обвила его шею, прижалась к горячей, влажной коже, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим. Он нёс меня в дом, не обращая внимания на стражников, на прислугу. Влетел в спальню, рыкнул в коридор:

— Лохань с горячей водой! Живо!

Зоя засуетилась, но Кай уже не смотрел.

Он поставил меня на пол и начал стягивать с меня то, что осталось от сорочки. Грубо, нетерпеливо, пуговицы полетели в стороны. Я не сопротивлялась — не хотела. Он был осторожен лишь там, где видел ссадины, и руки его дрожали.

Лохань принесли быстро. Пар поднимался над водой, пахло ромашкой и мятой. Кай опустил меня в горячую воду — я замерла на миг от удовольствия, а потом откинулась на край, глядя, как он берёт тряпку.

Он мыл меня молча.

Водил влажной тканью по плечам, по шее, по груди. Смывал грязь, кровь, остатки хны. Каждое движение было бережным, почтительным, будто я была не женщиной, а святыней. Но я видела, как напряжены его челюсти, как расширены зрачки.

Я смотрела на него и не узнавала. Этот Кай — не тот, кто рычал и брал силой. Не тот, кто швырял стаканы в стены. Этот Кай опускался передо мной на колени и смывал боль с моей кожи.

— Не надо молчать, — сказала я тихо. — Говори со мной.

Он поднял глаза. В них было столько всего — и боли, и благодарности, и голода.

— Я думал, ты умрёшь, — выдохнул он. — В ритуале. Каждый круг я думал — всё, сейчас сердце остановится. А ты вставала. Снова и снова.

— Ты это помнишь?

— Всё.

Он помолчал. Закончил мыть, завернул меня в широкое льняное полотенце — шершавое, пахнущее солнцем — и понёс на кровать. Я сидела на краю, а он сел рядом, взял баночку с мазью.

Начал с ног.

Втирал белую пасту в каждую царапину, в каждый порез, раз за разом, массируя, прогревая, пока ступни не перестали саднить. Потом — щиколотки, голени, колени. Я смотрела, как его большие, грубые пальцы осторожно касаются моей кожи, и чувствовала, как таю внутри.

А потом он поднёс мою ступню к губам и поцеловал.

Долго. Нежно. Будто просил прощения у каждой ранки.

— Кай…

— Я не мог простить себя, — сказал он, не поднимая глаз. — И истинность. То, что случилось с тобой в прошлой жизни. То, что я не успел. Я поклялся, что никогда больше не подпущу к себе любовь. Что лучше буду один. Что буду чудовищем.

Он поставил мою ногу на пол, встал на колени передо мной. Взял мои руки в свои.

— Но ты сломала эту стену. Ты боролась за меня. За нас.

Голос его дрогнул.

— Прости меня, Мила. Прости за то, что я не уберёг тебя тогда. Прости, что был слепым идиотом. Прости, что заставил тебя пройти через все это.

Я смотрела в его глаза — льдинки, в которых теперь горел огонь. И плакала. Слёзы текли по щекам, падали на наши сцепленные руки.

— Я так боялась, — прошептала я. — Не смерти — того, что я одна. Что я никому не нужна и меня никто не спасёт.

— Теперь не одна, — он коснулся губами моих пальцев. — Никогда.

А потом поцеловал меня.

Не так, как в прошлый раз — грубо, жадно, беря. А мягко, изучающе, будто пробовал на вкус, будто боялся сломать. Я отвечала, запустив пальцы в его влажные волосы, притягивая ближе, чувствуя его язык, его дыхание, его запах.