— Я… — я сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. — Я потерялась.

— Потерялась она, — хмыкнул второй. — Классика. Тащим ее к Главе или сразу режем?

У меня сердце ухнуло куда-то вниз.

— Если она беглая из другого клана, глава захочет знать, — первый пожал плечами. — Вяжи.

Меня дернули вверх, заломили руки за спину и стянули запястья чем-то твердым и гладким. Я вскрикнула — слишком грубо, слишком больно.

— Сама пойдешь или тащить?

— Сама, — выдохнула я.

Они переглянулись, будто мой ответ их позабавил.

— Сговорчивая, — хмыкнул второй. — Главе такие нравятся.

Меня повели через лес. Ноги подкашивались, тело не слушалось, каждый шаг отдавался болью в спине и плечах. Я спотыкалась о корни, цеплялась за ветки, но они не замедлялись — дергали, подгоняя криками.

— Дефектная? От тебя не пахнет зверем — бормотал первый, шагая впереди.

— Может, ловушка?

— И как такая слабачка могла бы нам навредить? Она помрет от одного удара.

Я кусала губы, чтобы не расплакаться.

— Далеко еще? — выдохнула я, когда ноги подкосились в очередной раз.

— Заткнись, — рявкнули в ответ. — Иди давай.

Я шла.

Потому что выбора не было.

Лес начал редеть. Впереди показались огни — редкие, тусклые, но живые. Запахло дымом, едой и снова — кровью. Теперь кровью пахло постоянно.

— Это что за… — раздался новый голос, когда мы вышли на открытое пространство.

Несколько мужчин сидели у костра. Все крупные, все с тяжелыми взглядами. При виде меня они замерли, и в их глазах зажегся тот же холодный интерес, что и у моих конвоиров.

— Нашли на границе, — бросил первый, подталкивая меня вперед. — Без метки. Без зверя.

— К главе ведите, — отозвался кто-то из сидящих. — Пусть решает.

Меня повели дальше.

Я пыталась запоминать дорогу, но все сливалось — темные силуэты домов, настороженные взгляды, запах шерсти и злобы. Где-то завыл волк — тоскливо, протяжно, и у меня мурашки побежали по коже.

Я здесь чужая.

Я здесь никто.

Впереди замаячил большой дом — устрашающий, темный, без единого огня в окнах. Меня подтолкнули к крыльцу.

— Жди здесь.

Один из конвоиров скрылся внутри. Второй остался со мной, сверля спину тяжелым взглядом.

Я смотрела на свои босые ноги, испачканные в грязи, на рваный подол. Руки немели от тугой фиксации. И я понимала: бесполезно надеяться на чудо.

Еще утром — если это можно было назвать утром — я умывалась дождевой водой и сводила судьбы за пультом.

А сейчас стояла на пороге логова зверя, и сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

Дверь открылась.

— Зайди.

Я шагнула внутрь.

Мила

Внутри было темно.

Не просто сумеречно — темно, как в пещере. Глаза не успели привыкнуть, а меня уже втолкнули вглубь, и дверь за спиной захлопнулась с тяжелым, неживым стуком.

Я замерла, пытаясь разглядеть хоть что-то.

Тишина давила на уши. Где-то капала вода. Пахло деревом и чем-то диким, мужским, опасным.

— Подойди.

Голос пришел из темноты. Низкий, хриплый, с рычащими нотками, от которых у меня волосы на затылке встали дыбом.

Ноги не слушались. Но я сделала шаг. Второй.

Глаза начали привыкать. В глубине комнаты проступил силуэт — огромный, занимающий собой половину пространства. Мужчина сидел в кресле, но даже сидя он возвышался надо мной, как скала.

Еще шаг.

Огонь в камине вспыхнул ярче — будто кто-то подкинул дров, хотя рядом никого не было. Свет выхватил из темноты лицо.

И я перестала дышать.

Это было лицо, которое я видела в своих видениях во время падения. То самое, что ускользало, оставляя после себя сосущую пустоту.

И сейчас оно стало явью.

Резкие, грубые черты. Темные волосы, падающие на лоб. Ярко-голубые глаза смотрели на меня в упор, прожигали насквозь, до самого дна.

Я смотрела на него — и мир вокруг схлопнулся в точку.

А потом внутри меня что-то взорвалось.

Жар вспыхнул в груди, там, где сердце. Обжигающий, невыносимый, будто кто-то приложил раскаленное клеймо к голой коже. Я вскрикнула и схватилась за грудь, чувствуя, как под пальцами проступает что-то новое — орнамент, которого не было секунду назад.

Он поднялся.

Я не видела его движения — просто поняла, что он уже стоит передо мной, нависает черной скалой, и его рука тоже прижата к груди.

— Нет, — выдохнул он.

Это было не слово. Это был рык.

Я подняла на него глаза и увидела в голубой глубине безрассудную, неконтролируемую ярость.

— Ты… — он схватил меня за плечи, рванул край моей рубахи вниз, обнажая грудь.

Я дернулась, но он держал крепко, вглядываясь в то место, где только что горела боль.

Я проследила за его взглядом.

На коже, чуть выше сердца, проступил рисунок. Сложная вязь, переплетение линий, похожее на волчий след и одновременно на руну. Она светилась слабым золотым светом — пульсировала в такт ударам моего обезумевшего сердца.

Метка истинной.

— Сволочи, — прошипел он, отшатываясь от меня, как от прокаженной. — Какая же сволочь подкинула мне это…

Я стояла, прижимая к груди остатки рубахи, и не могла пошевелиться. Внутри все тряслось.

Он прошелся по комнате — огромный, страшный в своей ярости. Схватил со стола тяжелый стакан и швырнул его в стену. Грохот расколол тишину, но я даже не вздрогнула — я застыла, превратившись в камень.

— Ты знаешь, что это? — он резко обернулся ко мне, сверкнув глазами.

— Ис… истинность, — выдавила я.

Он подошел вплотную. Навис. От него пахло лесом, дымом и зверем — так сильно, что кружилась голова.

Я смотрела в его глаза и видела в них бурю. И еще что-то — глубоко внутри, на самом дне. То, что он отчаянно пытался задавить.

— Крис! — рявкнул он, не оборачиваясь.

Дверь распахнулась мгновенно. Те двое, что привели меня, замерли на пороге.

— В подвал. К остальным.

У меня сердце оборвалось.

— К остальным? — переспросила я.

Он посмотрел на меня — и в его взгляде не было ничего, кроме ледяной ненависти.

Меня схватили под руки и потащили к двери. Я успела обернуться и взглянуть на него в последний раз.

Он стоял ко мне спиной, но я видела, как его рука была прижата к груди. К тому месту, где под тканью горела метка.

Такая же, как у меня.

Парная.

Связавшая нас навечно.

Меня выволокли наружу. Ночь уже окончательно вступила в свои права — темная, безлунная, только звезды холодно поблескивали где-то высоко.

Подвал, куда меня привели, находился под одной из покосившихся построек. Тяжелая дверь, обитая железом. Засов толщиной в руку. Ступени вниз — каменные, скользкие от сырости.

— Заходи.

Меня втолкнули внутрь.

В нос ударил запах. Затхлость, немытые тела, отчаяние. Я сделала несколько шагов вниз, в темноту, и услышала тихие всхлипы.

Глаза привыкли к полумраку.

Вдоль стен, на грязных тюфяках, сидели женщины. Молодые, красивые, с потухшими глазами. На груди у каждой, там, где сердце, тускло поблескивала метка.

Истинные.

Те, кого нашли. Те, кого приговорили.

— Новенькая? — раздался усталый голос из угла. — Добро пожаловать в клетку, сестра. Жить здесь почти не больно, когда привыкнешь.

Я сползла по стене и села прямо на холодный пол.

Сверху лязгнул засов.

Я в ловушке.

Я истинная того, кто меня ненавидит.

Мила

Я медленно обвела взглядом помещение, считая женщин. Четырнадцать. Пятнадцать. В темноте трудно разобрать. Они сидели вдоль стен на грязных тюфяках, каждая в своем коконе отчаяния.

Кто-то смотрел на меня с равнодушием, кто-то с тупым любопытством, кто-то — с той особенной настороженностью, с какой смотрят на новеньких.

— Иди сюда, — раздалось из угла. — Не стой столбом.

Голос усталый, без интонаций. Я повернула голову и разглядела женщину. Лет тридцати, темные волосы собраны в небрежный пучок, большие карие глаза смотрели сквозь меня. Она похлопала по тюфяку рядом с собой.