Переведя дыхание, указал рукой.

— Матвей Григорьевич.

Волынский подобрался.

— Берешь под руку все стрелецкие приказы. Охрана посада, дозоры, заставы на улицах — все твое. Коли кто смуту сеять начнет и народ баламутить — брать в железо без оглядки на родовитость.

По рядам бояр пронесся возмущенный, но сдавленный шепот.

— Исполню, — твердо отозвался Матвей Григорьевич.

Не давая князьям опомниться, я повернулся к своему соседу.

— Иван Михайлович. Воротынский.

Старый воевода расправил плечи, гордо вздернув подбородок. В глазах мелькнуло торжество — он получил свое.

— Кремль доверяю тебе, — продолжил чеканить приказы. — Внутренние караулы, стены, башни. Ни один человек с пищалью или саблей на государев двор пройти не должен.

Воротынский солидно кивнул, готовясь произнести ответную речь, но следующий удар выбил у него почву из-под ног.

— Однако людей прибыла тьма, за всеми уследить мудрено. — Голос мой стал мягким, вкрадчивым. — В помощь тебе ставлю Прохора Евстигнеевича. Он воевода дотошный, поможет караулы разводить, — пропихнул я деда вперед.

— Уж я подсоблю. Муха мимо нас не пролетит, — пророкотал дед, и в этом звуке явственно послышался скрип затягиваемой петли.

Воротынский хмыкнул.

— Уложение приговорили, и не говорите потом, что не слышали.

Бояре ворча начали расходиться.

— Записал? — глянул я на Яна.

— Все записал, Андрей Володимирович, — кивнул он, посыпая грамотку песком.

У дубовых дверей образовалась давка. Афанасий Власьев уже гонял подьячих, отправляя садиться за составление списков.

Я направился к выходу, спина под рубахой взмокла. Оставив позади раскаленный зал, наша группа вышла в спасительный полумрак каменных переходов.

Дядя Олег топал следом, пряча в усах хищную ухмылку. Поздей шагал по левую руку, задумчиво потирая подбородок.

— Лихо ты их осадил, — нарушил тишину Олег, когда тяжелые створки закрылись, отсекая гвалт толпы. — У Нагого аж глаза на лоб полезли. Все им неймется, ужалить норовят.

— Пущай привыкают, — резонно отозвался Поздей.

— Чует, что недолго осталось, вот и говорит, — хмыкнул я.

Три следующих дня слились в один непрерывный круговорот дел.

Когда жара начала спадать, я поехал в Стрелецкую слободу, где уже дожидались стрелецкие старшины, бок о бок с Волынским и дедом. Навстречу уже торопились головы и сотники, на ходу одергивая суконные кафтаны. Остановив Черныша, я не стал размениваться на приветствия.

— Слушать крепко, — рубанул, оглядывая вытянувшихся старшин. — Покуда Собор рядится, город обязан стоять мирно. Заметите крикуна, вора али пьяного баламута на торгу — бить в морду и сразу тащить в холодную. Без уложений и грамот. Разбираться станем опосля.

Матвей Григорьевич кивнул, подтверждая приказ.

— Головой ответите за покой, — припечатал воевода. Стрелецкие начальники покорно склонили головы, переглянувшись.

Вернувшись в прохладу кремлевских палат, я велел кликнуть иноземных командиров к себе.

Спустя час тяжелые створки малого кабинета распахнулись. Под конвоем моих сторожей порог переступили трое: Вандеман, Кнутсен и Луи Пезел.

Остановившись у дубового стола, они поклонились и замерли. Пезел нервно поглаживал гарду шпаги. Вандеман вытянулся в струну.

— Господа, — негромко произнес я, откидываясь на спинку кресла. — Настал срок делом доказать свои слова.

Капитаны синхронно подобрались.

— Земский собор требует абсолютной тишины, — продолжил чеканить задачи. — Поручаю вам беречь кремль, над вами будет Князь Воротынский, но плачу я, и верность ваша моя.

Француз чуть прищурился. Ушлый Пезел мгновенно уловил истинный смысл распоряжения.

— Исполним, монсеньор, — сухо отозвался Луи, почтительно склонив голову.

— Ступайте, — махнул рукой на дверь. — За верность заплачу щедро. Но за малейший бунт спрошу кровью. Вы и так мне задолжали.

Отпустив иноземцев, принялся за челобитные.

Солнце шло к закату, но раскаленные стены кремлевских палат неохотно отдавали тепло. Склонившись над столом, я попытался вникнуть в суть очередной грамоты. Строчки сливались в сплошное чернильное пятно.

Отложив перо, размял затекшую шею.

Створка двери коротко скрипнула. На пороге возник дядя Поздей.

— Не помешаю, Андреюшка? — Родственник шагнул в кабинет, стягивая суконную шапку.

— Заходи, дядюшка. — Указав на соседнее кресло, я отодвинул стопку челобитных на край столешницы. — Случилось чего?

Он усмехнулся.

— Решил я пир закатить. Котлы уже кипят, брагу подвезли. Пусть отдохнут перед Собором, заслужили.

— Пир, значит, — протянул я.

— Истинно так. В твою честь, князь. И во славу Старицкого полка. — Дядька подался вперед, опершись локтями о колени. — Ратникам князя своего увидеть надо. Чарку поднять, слово твое услышать. Без тебя начинать негоже. Поедешь?

— Добро, — поднялся я. — Вели седлать Черныша. Посмотрим, как наши орлы гуляют.

Поздей крякнул, хлопнул себя по коленям и двинулся к выходу. Спустя четверть часа наш небольшой отряд уже миновал Спасские ворота, направляясь навстречу нарастающему гулу Земляного города.

Прибыв на подворье Прокопа, я произнес тост и начал веселиться вместе с полком.

И вот настал день собора.

Тяжелый гул колоколов ударил над Кремлем, собирая народ.

Выйдя из прохлады палат, я шагнул вперед. Дядя Олег привычной тенью следовал на полшага позади. Рядом бесшумно ступал Елисей.

Соборная площадь предстала перед нами грандиозным, невообразимым зрелищем. Вся Русь сжалась в границах этих белокаменных стен. Толпа заполняла пространство. Глаз выхватывал пеструю мозаику нарядов разных сословий: грубую серую ткань посадских мужиков, выцветшие тегиляи детей боярских, добротное сукно торговых людей.

Воротынский отработал поручение блестяще. Поперек площади вытянулись двойные цепи из наемников, стрельцов и моих ратников. Эти живые коридоры грамотно рассекали людское море на отдельные потоки, не позволяя выборным сбиться в неуправляемое стадо. В густой тени звонницы расположились десятки пузатых дубовых бочек, оттуда непрерывно доносился стук деревянных ковшей — мужики жадно пили ледяную воду, спасаясь от палящего солнца.

Наш отряд приблизился к паперти Успенского собора.

Оставив свиту у подножия, я поднялся на белокаменный помост. Здесь, на возвышении, выстроилась элита державы.

По правую руку встали бояре. Иван Воротынский застыл монументальной глыбой, скрестив руки на груди. Чуть позади него перебирал четки Одоевский. Рядом с ними выделялась статная фигура молодого Михаила Скопина-Шуйского и другие. Дед Прохор маячил за спинами князей.

Слева встали женщины. Тетушка Мария Старицкая возвышалась в черном монашеском клобуке подобно истинной государыне. Взгляд ее зеленых глаз хищно скользил по толпе. В паре шагов от нее притулилась инокиня Марфа Нагая.

И на самом краю крыльца, выставив себя напоказ перед тысячами выборных, стояла Марина Мнишек.

Вдовствующая царица облачилась в глухое траурное платье, но скорбью в ее облике даже не пахло. Гордячка держала спину ровно, словно натянутую струну. Острый подбородок высоко вздернут, она осматривала толпу внимательно, и было видно, что не видела поддержки. Не находила Гонсевского и ляхов.

Ступив первую ступень, я оказался под прицелом тысяч глаз. Шестнадцатилетний юноша, удерживающий на плечах разваливающуюся страну.

Вскинув руку, призвал площадь к тишине. Огромная толпа начала затихать. Затих звон ковшей, стих скрип сапог по брусчатке.

— Люди православные! — заорал я. — Настало время тяжелого выбора!

Впившись взглядом в изможденные лица рязанцев, новгородцев и тверичей, я чеканил каждое слово:

— Оставьте прежние распри! Забудьте местнические счеты и старые обиды. Престол сиротеет, держава истекает кровью. Молитесь усердно, дабы Господь просветил ваш разум. Судите только по совести, ради спасения земли православной, а не корысти для! В ваших руках судьба Отечества!