— Ваша светлость! — с ходу загремел Меррик, коверкая русские слова, но чеканя фразы на удивление бойко. — Это неслыханное варварство! Разбой! Ночью на наше подворье ворвались тати! Они вынесли все! Сукно, серебро, меха! Наши люди избиты!

Англичанин подошел вплотную, уперев дрожащие кулаки в деревянную столешницу.

— Мы требуем немедленного сыска! — брызгая слюной, напирал купец. — Казна должна возместить убытки! Иначе мой государь, король Яков, воспримет сие как прямое оскорбление короны! Вы лишитесь торговли!

Сбоку утробно крякнул Воротынский. Широкая ладонь боярина предостерегающе легла на колено, пальцы сжались в кулак.

Выждав, пока иноземец выдохнется, я медленно подался вперед. Сложил ладони домиком и посмотрел англичанину прямо в глаза.

— Какое горе, — покачав головой, изобразил глубочайшее сочувствие. — Воистину, времена нынче страшные. Смута. Лихой люд совсем страх потерял.

Меррик растерянно моргнул. Он явно готовился к скандалу или нелепым оправданиям, но никак не к пониманию.

— Ваша стража… — попытался перехватить инициативу гость.

— Стража с ног сбилась! — жестко оборвав купца, я заставил его осечься. — Ночи в Москве воистину ужасные. Тьма скрывает злодеев. Представляете, сударь, какая напасть на город обрушилась…

Выдержав нужную театральную паузу, перевел взгляд на Власьева, затем снова пригвоздил вниманием Меррика.

— Прошлой ночью, всего в паре улиц от вас, едва не выгорел дотла двор голландцев.

Щека англичанина неуловимо дернулась.

— Тати подперли двери снаружи и пустили красного петуха, — продолжил ровным, вкрадчивым голосом. — Хотели заживо спалить бедных торговцев вместе с товаром. Слава Господу, стрельцы успели огонь потушить. А татей, говорят, побили, но не всех. Кто-то и убежать смог.

В палате воцарилась тишина. Слышно стало, как с сиплым свистом втягивает воздух растерявший весь свой гнев посланник.

— Никому нынче покоя нет, — добавил с горечью, разводя руками. — Одних грабят, других жгут. Разве ж за всеми уследишь?

Скулы Джона Меррика пошли пятнами. Англичанин прекрасно уловил намек. Однако сдаваться без боя прожженный торгаш не собирался.

Выпятив грудь, посланник заскрежетал зубами, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Коли в Московии так принимают честных купцов, — процедил он, гневно сверкая глазами, — видно, наши товары и серебро здесь больше не надобны! Мы найдем управу! Я отпишу обо всем в Лондон. И не только королю Якову, но и всем монархам Европы пожалуюсь на чинимый произвол!

Слушая эту тираду, я не сдержал короткого смешка.

— Жалуйся, Джон. Пиши во все концы, — милостиво кивнул я. — Можешь даже самому папе римскому слезную челобитную отправить. Уверен, понтифик с радостью выслушает стенания верных англикан.

Удар достиг цели. Меррик поперхнулся воздухом. Его спутники возмущенно зашептались, переминаясь с ноги на ногу.

Резко подавшись вперед, я стер улыбку с лица. Настало время перехватывать инициативу и бить по самому больному.

— Но пока ты перья не очинил, вспомним о должках. — Голос мой зазвучал сухо и хлестко. — Афанасий Иванович!

Власьев вздрогнул, торопливо выступая из тени у дверей.

— Напомни-ка еще раз нашим гостям про отроков, коих покойный Борис Федорович в Лондон на обучение отправил.

— Истинно так, государь! — подхватил глава Посольского приказа, мигом почуяв смену ветра. — Отправлены для постижения наук разных, с полным казенным содержанием.

— И где же они? — Я вперил тяжелый взгляд в опешившего Меррика. — Годы прошли. Возвращай людей, Джон. Либо верните в казну все потраченное на них серебро. В трехкратном размере. Считай это моим официальным словом.

Англичане замерли.

— А торговать торгуйте.

Не дав им опомниться, я махнул рукой в сторону выхода.

— Ступайте на свои пустые дворы, господа. И молитесь за здравие нашего государя, кто бы им ни стал. Только благодаря моей милости ваши пошлины пока остаются низкими. Радуйтесь этому.

Делегации ничего не оставалось, кроме как развернуться. Меррик бросил на меня последний, полный жгучей ненависти взгляд и вылетел из кабинета. Тяжелые дубовые створки захлопнулись.

В палате воцарилась тишина.

Из угла донесся выразительный, одобрительный кряк. Иван Михайлович Воротынский грузно поднялся с лавки.

— Крепко, Андрей Владимирович, — пророкотал Воротынский, разглаживая широкую бороду. — Я-то думал, ты их саблей рубить начнешь, а ты шелковым шнурком удавил. Воистину, хватка у тебя.

Удовлетворенно кивнув, я указал на пустующие места за столом.

— Присаживайтесь, бояре. Дело делом, а поснедать надо.

Дьяк Посольского приказа суетливо пристроился на краю скамьи.

— Сторожа, кликните там служку, пущай на стол накрывают.

Вскоре Василий Бутурлин уже отдавал негромкие распоряжения у дверей. Служки заставили столешницу блюдами с горячей ухой, запеченным в тесте мясом и ледяным квасом. Прежде чем тарелки оказались передо мной, Бутурлин методично, с каменным лицом откусывал от каждого яства и отпивал из кубков.

А там и мы приступили к еде.

Утолив первый голод, Волынский вытер усы краем скатерти и недобро усмехнулся.

— Теперь ихнее олово нам втридорога встанет, — проворчал Власьев, опасливо ковыряясь ложкой в похлебке.

— У голландцев закупим, — отрезал я, отодвигая пустую миску. — Да и британцы никуда не денутся, проглотят обиду.

Вытерев руки влажным рушником, поднялся из-за стола. Накопившаяся за ночь усталость отступала, сменяясь деловым азартом.

— Готовьте коней, — бросил в сторону дверей. — Засиделся в палатах. Поедем Пушечный двор проведаем. Надобно своими глазами государево хозяйство оценить.

Спустя четверть часа конюшие подвели к крыльцу Черныша. Олег и десяток сторожей уже сидели в седлах, проверяя подпруги и оружие. Взлетев на коня, тронул поводья.

Выезд за пределы Спасских ворот обдал нас изнуряющим зноем. Брусчатка раскалилась, пыль лениво клубилась под копытами. Улицы Китай-города привычно гудели, но стоило нашему отряду показаться в толпе, как гомон стихал. Завидев нас, посадские торопливо стягивали шапки, кланяясь в пояс. Торговцы замирали у своих рундуков, бабы истово крестили меня.

Во взглядах москвичей читалась робость, смешанная с глухим уважением.

Мы спустились к левому берегу Неглинной. Никаких монументальных каменных зданий здесь не водилось — Пушечный двор представлял собой асимметричный квартал, плотно застроенный высокими деревянными сараями, кузницами и навесами.

Въехав через широкие ворота, мы погрузились в настоящее пекло. Ревели раздуваемые меха, шипела охлаждаемая в деревянных колодах поковка. У реки скрипели водоподъемные колеса. Сотни перемазанных сажей ярыжек, обливаясь потом, месили ногами огнеупорную глину, щедро добавляя в нее конский навоз и шерсть для вязкости.

Спешившись, я передал поводья Ивашке и зашагал вперед. В центре двора, прямо на земле, покоилась громада. Знаменитая Царь-пушка.

Подойдя вплотную, я провел ладонью по темной бронзе. Сложнейший литой орнамент, фигура царя на коне — работа поражала филигранностью.

— Скажи на милость, дядюшка, — негромко произнес я, обращаясь к подошедшему Олегу. — Как такую махину тащить? Весу в ней немало. Это ж сотни две лошадей надобно впрячь да на катках волочь.

— Верная погибель, — сплюнул он, с подозрением оглядывая мортиру.

Навстречу уже спешил человек в прожженном кожаном фартуке.

Это был уже старик, разменявший седьмой десяток, но двигался с проворством молодого подмастерья.

— Здрав будь, княже, — степенно поклонился он.

— А ты кто таков? — тут же вышел вперед Олег.

— Чохов я, — приосанился старик. — Мастер местный.

«Так вот ты каков! Легенда, настоящая легенда,» — промелькнуло в голове.

— И тебе не хворать, Андрей Федорович, — ответил, кивая с уважением. — Приехал посмотреть, как государев наряд поживает. Велика махина. Внушает страх.

— Моя работа, — с нескрываемой гордостью отозвался мастер. — Сам Федор Иоаннович заказывал, родич ваш. Да только нынче другие заботы одолевают. Крымский поход, сказывают, отложен?