Рядом тут же, плечом к плечу, встали дядя Олег, Игнат и Викша, обнажая сабли. Мы перекрыли улицу живой стеной стали и коней.

— Куда⁈ — я сверлил передних бешеным взглядом, нависая над ними. — Назад!

Стрельцы замерли, напирая друг на друга. Передние пятились от конских морд, задние толкали их вперед.

— Мы не тати! — я хлестнул словами как плетью. — Мы православное воинство! Мы пришли порядок навести, а не грабить!

Я ткнул острием сабли в сторону валяющегося в грязи рулона сукна, который выронил кто-то.

— Кто тронет хоть щепку у мирного купца — тот мне враг! Лично башку снесу! Здесь русская земля, и здесь закон!

Олег рядом угрожающе поднял свою тяжелую саблю, и его лицо не обещало ничего хорошего.

Толпа задышала тяжело, недовольно, но остановилась. Угар погрома начал спадать, уступая место дисциплине и страху перед начальством. Они видели перед собой не боярина-белоручку, а бешеного князя, который только что дал им денег и который готов убивать за неповиновение.

— Взять этих псов! — я указал саблей на связанных наемников. — Взвалить на плечи, если идти не могут! И за мной!

Я развернул коня, не давая им времени на раздумья.

— Мы идем вершить суд! В Слободу!

Мы вышли к Яузе, где за земляным валом и частоколом лежала Немецкая слобода. Ворота были наглухо заперты. Над заостренными кольями частокола виднелись бледные лица — иноземцы, услышав шум и топот тысяч ног, попрятались, выставив свою охрану. На вышках мелькали шлемы, кто-то суетливо раздувал фитиль мушкета.

Я остановил Черныша в двадцати шагах от ворот. За моей спиной гудела и напирала лавина стрельцов.

— Эй вы! — крикнул я, обращаясь к тем, кто прятался за стеной. — Глядите!

По моему знаку стрельцы выволокли пленных вперед и швырнули их в дорожную пыль прямо перед запертыми створками. Тела глухо ударились о землю. Избитые наемники стонали, сплевывая кровавую юшку, некоторые пытались отползти, но получали пинок сапогом.

— Здесь — русская земля. Эти псы грабили город, который их приютил. А закон для татей у нас один, — мой голос звенел в наступившей тишине.

Я обернулся к своим людям и рубанул рукой воздух:

— Вздернуть их. Здесь. Сейчас. По моему слову, по моему приговору!

Толпа одобрительно загудела. Стрельцы, не мешкая, споро раздобыли где-то веревки, и перекинули их через крепкие ветви старых вязов, что росли вдоль дороги напротив ворот.

Пьяный хмель с мародеров слетел мгновенно. Они завыли, начали извиваться в путах, моля о пощаде. Но их никто не слушал.

— Тяните!

Тела дернулись вверх, захрипели и зависли, дрыгая ногами в предсмертной пляске.

— Вы звери! — заорал со стены человек в богатом камзоле и кирасе.

Я узнал его. Это был капитан Вальтер Вандеман, капитан одного из трех полков иноземной гвардии покойного Дмитрия. Лицо его налилось кровью, он тряс кулаком.

— Варвары! Это не суд! Они пошли грабить не от хорошей жизни! Им жрать нечего! Казна ваша нам за три месяца должна! За охрану царя не плачено!

По рядам стрельцов прошел ропот. Слова о невыплате жалованья были им понятны. Нужно было бить наотмашь.

— Не плачено, говоришь? — громко, перекрывая ропот, спросил я, подъезжая к самым воротам и глядя в глаза капитану. — За охрану царя?

Я встал на стременах, обращаясь и к немцу, и к своим воинам.

— А где была эта хваленая охрана, когда царя убивали⁈ Вас было три полка! Три! Где был ты, Вандеман? Где был Кнутсен? Где были ваши алебардисты? Кого вы охраняли, ироды⁈ Вы жрали наш хлеб, пили наше вино, а когда изменники в Кремль ворвались — вы по щелям попрятались! Вы допустили смерть государя!

Стрельцы глухо зарычали. Ветер менялся. Жалость сменилась яростью.

— За что вам платить⁈ — продолжал я. — За предательство? За трусость? Мало того! Командир третьего полка, ваш капитан Маржерет, снюхался с ляхами! С теми самыми, что смуту сеяли! Он меня, царского родича, пришел арестовывать по ложному навету! Хотел под корень извести род Калитичей!

Это была искра в пороховой погреб.

— Ах вы, иуды! — заорал сотник стрелецкий. — С ляхами снюхались!

— Бей их! — подхватила тысячеголовая толпа. — Крови! Жги гнездо!

Стрельцы, уже не разбирая дороги, хлынули к частоколу. Бердыши стукнули о дерево ворот. Немцы на стенах в ужасе попятились. Вандеман побледнел, понимая, что их сейчас просто снесут.

— Стоять!!! — рявкнул я, осаживая Черныша так, что он грудью оттеснил передних, готовых ломать ворота.

Дядя Олег и мои сторожа тут же встали рядом, образуя живой заслон.

— Назад! Я сказал — стоять!

Стрельцы замерли, тяжело дыша, глядя на меня безумными глазами. Им хотелось расправы, но ослушаться прямого приказа они не посмели.

— Мы не они! — бросил я в толпу, успокаивая звериный рык. — Мы покарали виновных. Вон они висят. А с остальными…

Я повернулся к воротам Слободы. Вандеман все еще стоял там, вцепившись в частокол.

— Слушайте меня! — выплюнул я. — Вы живы только потому, что я так решил. Но терпение мое не безгранично. — Завтра. Утром. Ты, Вандеман. И ты, Кнутсен. И те, кто остался за старших. Все в Кремль. Будем говорить. И молитесь, чтобы ответы ваши мне понравились. А пока — сидите тихо, если жить хотите.

Я развернул коня.

— Уходим!

Войско, глухо ворча, но подчиняясь моей воле, двинулось прочь от Слободы, оставляя за спиной раскачивающиеся на ветру тела мародеров.

Москва, притихшая было в ожидании большой резни, начала оживать. Ставни распахивались. Из подворотен, из-за тынов, с папертей церквей на нас смотрели тысячи глаз. Москвичи видели не пьяную орду, несущуюся грабить, а стройные ряды, возвращающиеся после свершения суда.

Весть о том, что «немцев укоротили», летела быстрее ветра.

— Спасители! — крикнула какая-то баба с крыльца, крестя нас. — Уняли иродов!

— Слава князю! — вторили ей мужики.

Мы вышли на широкую площадь перед Яузскими воротами. Здесь я решил поставить точку. Дальше вести эту разогретую, бурлящую массу единым кулаком было опасно.

Я поднял руку. Черныш заплясал на месте, грызя удила. Колонна, лязгнув железом, остановилась. Пыль, поднятая тысячами сапог, медленно оседала в лучах солнца, окрашивая все в багровые тона.

Я оглядел их. Глаза, в которых все еще горел азарт недавней стычки.

— Спасибо, братцы! — мой голос, сорванный криком, все равно звучал громко в наступившей тишине. — Вы сегодня не просто город от татей спасли. Вы честь свою сберегли. Не дали Москву в обиду, но и сами зверьми не стали!

— Любо!!! — выдохнула толпа единым, мощным звуком.

— Расходитесь по слободам! — скомандовал я. — Отдыхайте. Жены заждались, деньги есть. Гуляйте честно, как подобает православному воинству. А завтра — снова служба.

Они не уходили. Они стояли и смотрели на меня. В этом взгляде было что-то новое. Не просто уважение к командиру. Это было обожание. Опасное, пьянящее обожание толпы, которая нашла своего вожака.

И вдруг, в этой звенящей тишине, кто-то, то ли стрелецкий сотник, то ли простой посадский мужик, вылезший вперед, — сорвал с головы шапку и ударил ею о землю.

— А чего нам ждать⁈ — заорал он истошно, с надрывом. — Чего думать⁈ Вот он, наш государь! Защитник!

Он ткнул в меня пальцем.

— Старицкого на царство!!!

Этот крик упал, как искра в стог сена.

— На царство!!! — подхватили десятки глоток.

— Истинный корень! Рюрикович!

— Веди нас, Андрей Володимирович! Присягнем сейчас!

— Царь Андрей! Царь!!!

Крик нарастал, превращаясь в рев. Шапки полетели в небо. Стрельцы поднимали бердыши, салютуя. Люди падали на колени прямо в дорожную пыль. Волна народной любви катилась на меня, готовая подхватить и вознести на самый верх. Прямо сейчас. Без бояр, без чинов, на одних штыках и глотках.

Дядя Олег, сидевший рядом, побелел.

Искушение было страшным. Достаточно было просто кивнуть. Просто промолчать, позволить им подхватить коня под уздцы и внести меня в Кремль на руках. И я стал бы царем. Царем толпы. Царем бунта.