Корнелия вышла мне навстречу, едва я переступил порог застекленной террасы. В ее холодной, строгой, скульптурной красоте этим вечером сквозила особая прохлада, да и в ее приветствии явно не хватало тепла.

Я, впрочем, не был встревожен, ибо эта высокоинтеллектуальная девушка по природе своей отличалась крайней сдержанностью. В свое время мы согласились, что интеллектуальная совместимость куда важнее для успешного брака, нежели сугубо эмоциональные порывы, и потому с самого начала поддерживали наши отношения на сугубо рациональной основе.

– Вот и Ангус, дорогая, – сказал я с улыбкой. – Надеюсь, результат его преображения тебя удовлетворит.

Корнелия ничего не ответила, но смотрела на меня своими холодными черными глазами так отстраненно, что мне стало немного не по себе.

– Персиваль, я разочарована в тебе, – спокойно произнесла она. – Никогда бы не подумала, что именно ты опустишься до мелких недомолвок.

Я определенно был ошеломлен, и мое беспокойство возросло. Тут в разговор вмешалась моя матушка, уставившись на меня суровым, осуждающим взглядом.

– Уизерс – арестован и препровождён в полицейский участок как нарушитель общественного порядка! – воскликнула она. – Персиваль, как ты мог?

У меня упало сердце. Было очевидно, что кто-то из знакомых действительно видел, как меня конвоировал офицер Джо, и уже поспешил доложить об этом Корнелии.

– Почему ты не сказал мне обо всем прямо, а попытался скрыть правду? – спросила Корнелия. – Я ведь не из тех женщин, что станут устраивать сцены или осыпать тебя упрёками. Мы могли бы спокойно всё обсудить.

Я почувствовал себя слегка задетым.

– Обсуждать тут нечего, – ответил я. – Твой Ангус сбежал, и меня ненадолго задержали по обвинению в выгуле собаки без поводка, но после короткого разъяснения отпустили.

Не успели эти слова сорваться с моих уст, как я с чувством вины осознал, что сказал полуправду. Я горько пожалел об этом минутном порыве. Корнелия, с её высокими нравственными принципами, никогда не простила бы мне подобного, если бы узнала, что я сознательно исказил истину.

К счастью, расспрашивать дальше она не стала, и её манера заметно смягчилась.

– Все в порядке, Персиваль, – сказала она с легкой всепрощающей улыбкой. – Мы просто больше не будем возвращаться к этой истории.

Это принесло мне огромное облегчение. За ужином я весьма оживился и развлекал дам остроумным рассказом о дебатах на недавнем заседании Физического общества. Однако, пока я поддерживал эту непринужденную беседу, мой ум бился над решением серьезной задачи.

Я твердо намеревался в следующий раз провести новый эксперимент на себе: перевести собственное тело в контратерренное состояние и досконально изучить физиологические и психологические результаты. Но случай с Ангусом показал, что попытка предпринять подобное в этом маленьком городке Новой Англии, где меня так хорошо знали, может иметь неприятные последствия.

Контратерренный человек произвел бы еще большую сенсацию, нежели контратерренная собака, случись ему привлечь к себе внимание. Я легко мог оказаться втянутым в еще более постыдную шумиху, чем в истории с терьером, а я прекрасно знал, что Корнелия и матушка никогда не простят мне, если подобное произойдет.

Поэтому я решил, что будет разумнее провести эксперимент над собой в каком-нибудь далёком месте, где меня никто не знает и где в случае непредвиденных осложнений моя личность останется неизвестной. На ум сразу пришёл огромный город Нью‑Йорк. К концу ужина мое решение окончательно выкристаллизовалось.

– Чуть не забыл сказать, – как бы между прочим заметил я, когда мы поднимались из-за стола, – на днях я собираюсь съездить в Нью-Йорк. Мне необходимо проконсультироваться с доктором МакХэтти из лабораторий Колумбийского университета по одному весьма затруднительному вопросу.

Произнося это, я успокаивал свою совесть мыслью о том, что перед возвращением и впрямь загляну к МакХэтти. Но Корнелия ничуть не заподозрила подвоха.

– В таком случае тебе понадобится моя помощь в планировании поездки, – заявила она, доставая из сумочки золотой механический карандаш и блокнот. – Разумеется, Персиваль, ты остановишься в отеле «Уотерстон» – он расположен близ Колумбийского университета и вполне респектабелен. Завтракать ты сможешь в гриль-ресторане при отеле, а что касается твоего обеда…

В своей педантичной и деловитой манере Корнелия продолжала говорить до тех пор, пока не расписала буквально каждый час моей поездки. Я был тронут такой заботой и чувствовал немалую вину при мысли о том, что не воспользуюсь её тщательно продуманным планом.

Весь следующий день я провёл в университетской лаборатории. Я внёс несколько важнейших изменений в конструкцию контратерренного излучателя, а также сконструировал вспомогательный дыхательный аппарат для личного использования во время эксперимента.

На следующее утро я сел в поезд, идущий в метрополию. Я пребывал в необычайно приподнятом настроении, убирая на багажную полку тяжелый чемодан с оборудованием и откидываясь на спинку сиденья. Внезапно мне пришло в голову, что мое волнение вызвано простым фактом: это была первая поездка в моей жизни, которую я совершал совершенно один.

Для тридцатисемилетнего мужчины подобное признание может показаться странным. Но я провёл всю свою жизнь в этом тихом маленьком городке Новой Англии, в чьём университете мой ныне покойный отец занимал пост президента. Я без какого-либо перерыва перешёл из его аспирантуры в преподавательский состав. В тех редких случаях, когда я выезжал в другие города для участия в научных конференциях, меня неизменно сопровождала матушка.

Странное дело: несмотря на всю мою глубокую привязанность к родительнице и невесте, этим утром я был искренне рад, что ни одной из них нет рядом. В одиночном путешествии таился особый, неведомый мне ранее трепет независимости, которым я наслаждался впервые в жизни.

Когда поезд во второй половине дня подходил к Нью-Йорку, мои мысли уже были заняты поиском подходящего жилья. Главным моим желанием было подыскать какое-нибудь неприметное местечко, где я вряд ли столкнулся бы с кем-то из знакомых. Поэтому, сойдя на вокзале Гранд-Централ, я сразу же с чемоданом в руках отправился на поиски подобного пристанища.

Как всегда, оглушительный шум и грубая суета мегаполиса действовали мне на нервы. Толпы спешащих домой служащих, запрудивших тротуары и бесцеремонно толкавших меня со всех сторон, едва не заставили пожалеть о том, что я вообще задумал этот проект. Однако я собрался с духом и упрямо побрёл на запад.

К западу от Бродвея я углубился в более тихий район, застроенных обветшалыми особняками из бурого песчаника. Здесь я заметил множество вывесок, предлагавших комнаты в наём; и хотя все эти заведения выглядели довольно обшарпанными, они представляли собой именно те неприметные места, которые я искал.

Я поднялся по ступеням ближайшего дома и нажал на кнопку звонка. Пока я стоял в ожидании ответа, изнутри доносилась невообразимая какофония звуков, сочетавшая в себе звонкие раската ксилофона, мерные глухие удары какого-то тяжелого предмета о пол и хриплый лай животного.

Дверь резко распахнулась, и на пороге возникла внушительных размеров, пугающе дородная женщина средних лет, чьи соломенного цвета волосы в полном беспорядке обрамляли багровое лицо.

– Если ты очередной разносчик – уноси ноги подобру-поздорову! – крикнула она. – А если нет, чего надо?

Я приподнял шляпу.

– Я, уверяю вас, не разъездной торговец. Вот моя визитная карточка. Я ищу подходящее жильё и увидел вашу вывеску.

Она лишь мельком взглянула на карточку.

– Комнату, значит, ищешь? Ну, у меня есть две хороших. Только сначала ответь: какой у тебя номер?

– Номер? – растерянно повторил я. – Боюсь, я не совсем…

– Никаких номеров со змеями или голубями в моём доме, – твердо отрезала она. – Собак, кошек или тюленей я еще готова терпеть. Но змей и голубей – ни за что!