— То, что я плохо помню этого человека.

— Поясните.

— Я живу в этом лагере с весны семьдесят первого. Шестнадцать месяцев непрерывно. У меня сейчас триста рабочих и около пятисот, проработавших тут все это время. Я не помню всех, но геодезистов помню. Их у меня всего восемь. Геодезисты это ключевой персонал. Они задают трассу трубы, они подписывают съемочные ведомости, выходят в поле раз в два-три дня. Я каждого геодезиста знаю в лицо. — Хаттон перевернул страницу. — А вот Коннелли я не помню. Я смотрю на его фотографию в досье, лицо знакомое, парень с темными волосами, и с бородой. Но я не помню, как он уволился. Я подписываю каждое увольнение лично, на каждом расходном ордере моя подпись. На этом моя подпись тоже есть. Но самого момента увольнения не помню хоть убейте.

Хаттон отвернул страницу и показал мне.

Черно-белая фотография, три на четыре дюйма, явно сделана сразу при приеме на работу, стандартная для досье. Мужчина возрастом около тридцати четырех лет, темные волосы, темная борода длиной около двух дюймов, очки с тонкой оправой и серьезный взгляд.

Лицо узкое, скулы ярко выраженные. Под фотографией машинописная справка: «Коннелли, Пол Дэвид. Дата рождения: 11.07.1938, Юджин, штат Орегон. Образование: бакалавр наук в области гражданского строительства, Университет штата Орегон, 1962 год. Последняя должность: старший геодезист, Boeing Construction, Портленд, 1968–1972 гг. Принят на работу 04.03.1972. Уволен 28.06.1972 по собственному желанию…»

— Подпись об увольнении ваша?

— Моя. — Хаттон показал нижнюю часть страницы. — Видите «Хаттон Б., директор, 28 июня 1972». Это моя подпись, я ее узнаю, но не помню, как ставил. У меня есть подозрение, что мне эту бумагу принес кто-то из помощников, и я подписал не вдаваясь в подробности. У меня в день проходит десять-двадцать кадровых документов. Большинство рутина.

— Можете вспомнить кто принес эту бумагу?

— Не знаю. У меня не указано в журнале регистрации внутренних документов. — Хаттон откинулся на стул. — Это моя ошибка, не запомнил, и не записал.

— Митчелл, — сказал Дорси с порога, где он стоял с термосом в руке. — Это уже что-то.

— Послушайте, — сказал Хаттон. — Я не утверждаю, что это Коннелли в ангаре. Я только говорю, что я плохо помню его уход. И еще я говорю, что Коннелли был тихий, нормальный парень, без проблем по дисциплине. Уволиться в июне посреди контракта со штрафом это нерациональное поведение. Геодезисты в моем лагере получают сто восемьдесят долларов в день. За три летних месяца Коннелли отказался от шестнадцати тысяч долларов. Это много.

— Очень много.

— Это деньги, ради которых люди приезжают на этот мерзлый кусок дерьма.

— Где он жил в лагере?

— Барак номер семь. Геодезистов мы селим в седьмом и восьмом, два барака на восемь человек каждый. Сейчас в седьмом живут восемь геодезистов, среди них Эрни Бэйтс и Карл Йоргенсен. Они оба сейчас на смене, в семь утра ушли на трассу, вернутся к четырем.

— Соседи Коннелли по бараку. Кто они были?

— Те же. Бэйтс и Йоргенсен. Еще четверо других Дэвис, Соренсон, Камински и Лопес. — Хаттон перелистнул журнал по бараку номер семь. — В июне они все были здесь. Сейчас Дэвис уехал в Сиэтл, контракт закончился в октябре. Остальные на месте.

— Я бы хотел поговорить с Бэйтсом. Вызовите его по рации, если можно. Не дожидаясь остальных.

— Дать команду на возврат с трассы это плохая практика. Это паника, лишние разговоры. Если рабочие узнают, что геодезиста вернули по рации к шерифу, к вечеру все в лагере будут знать об этом. Это не помешает вашей работе?

— Не помешает. У вас и так сегодня все будут знать, что мы расследуем это дело. Это уже факт.

— Ладно, согласен. — Хаттон взял рацию со стола и нажал кнопку. — Иглс-семь, Иглс-семь, я Хаттон.

Из рации прохрипел голос:

— Хаттон, Иглс-семь, слышу.

— Бэйтса в лагерь, срочно. Не пугайте, просто скажите чтобы прибыл в мой кабинет.

— Через сорок минут будет, если не торопиться.

— Не торопитесь. Все нормально.

— Принял.

Хаттон положил рацию.

— Что будем делать сорок минут?

— Мы пока осмотрим барак номер семь.

Барак номер семь стоял в дальнем ряду жилых домиков, ближе к лесу. От административного здания мы прошли пешком по деревянным мосткам около ста ярдов.

Дорси шел первым, я за ним. Гул дизельных генераторов ровный, как фоновая музыка в дешевой забегаловке, такой постоянный, что вскоре я просто перестал его слышать.

У двери барака на скамейке сидел молодой рабочий в шапке «Дезерт Файтерс» и курил. Увидел нас, бросил окурок в банку из-под кофе с песком и встал.

На двери барака прибита табличка «БЛОК 7 — ГЕОДЕЗИСТЫ».

— Камински? — спросил Дорси. — Я шериф, а это специальный агент Митчелл из ФБР. Мы хотим осмотреть ваш домик.

Парень отошел в сторону:

— Без проблем, шериф, Хаттон уже предупредил. Если что-то нужно, скажите.

Мы втроем поднялись по ступеням и вошли в домик. Внутри это оказалось длинное узкое помещение сорок на двенадцать футов с низким потолком, обшитым сосновой вагонкой и лампами дневного света через каждые шесть футов.

По двум длинным стенам находилось восемь двухъярусных коек, по четыре на сторону. Еще столько же больших металлических шкафчиков «Стилкейс», по четыре с каждой стороны, у изголовья соответствующих коек.

В центре узкий проход, в нем небольшая печка-«пузатик» на жидком топливе, с тонкой жестяной трубой, уходящей в потолок. Печка работала, в помещении градусов шестьдесят пять по Фаренгейту, после улицы почти жарко.

В дальнем конце небольшая ниша с раковиной и зеркалом, на полке несколько туалетных принадлежностей, банка крема для бритья «Барбасоль», тюбик зубной пасты «Колгейт» и расческа.

Над раковиной голая лампочка на сорок ватт. Туалет в отдельном помещении на двадцать ярдов от жилых, общий для трех бараков.

На стенах висели личные вещи рабочих. Над одной койкой постер «Шевроле Корвет Стингрэй» семьдесят второго года, оранжевый, с белой полосой. Над другой фотография семьи, женщина с двумя детьми перед домом в Огайо или Висконсине.

Над третьей карта Аляски с обведенными местами трассы нефтепровода. Над четвертой фотография молодой женщины в свадебном платье.

У всех личные снимки, плакаты и мелкие предметы на полках. Один шкафчик стоял пустой, крышка открыта, внутри ничего, кроме пыли.

— Чей это? — спросил я Камински, указывая на пустой шкафчик.

— Коннелли. Пустой с июня. Никто еще не въехал, мне Хаттон сказал пока не давать никому. Странно, конечно, но я не возражал.

— Что странно, просьба не отдавать никому?

— То что Пол его перед уходом полностью вычистил. Обычно если кто уезжает, после него остается всякая мелочь, старая зубная щетка, банка с гвоздями, журнал с голыми женщинами. У Пола ничего. Как будто его тут вообще не было.

Я открыл шкафчик полностью. Высота четыре фута, ширина восемнадцать дюймов, глубина двенадцать.

Внутри три горизонтальные полки, одна у потолка для шапок, одна снизу для обуви. Все три пусты.

На задней стенке отслаивающаяся пленка лимонно-желтой защитной краски. На внутренней стороне дверцы три бумажные наклейки, остатки от прежних украшений.

Одна с эмблемой «Старого Молуоки», пивной компании, реклама в журналах в семидесятых, вторая наклейка федерального шоссе «US-30», идущего через всю страну, штат Орегон, третья переводная картинка медведя с надписью «Дикий мир Аляски».

Орегон. А Коннелли, по бумагам, прибыл из Портленда.

— Здесь раньше были чужие вещи? — спросил я.

— Нет. Шкафчик ставили вместе с бараком в марте семьдесят первого. Никто кроме Пола тут вещи не ставил.

Я ощупал заднюю стенку. Тонкая стальная пластина, прикрепленная четырьмя винтами по углам.

Винты обычные, в шлицы под крестовую отвертку. Один из них нижний правый светлее остальных. Не покрытый защитной краской. Свежий, закрученный недавно.