Через несколько минут, печалясь, что не помылся толком, одетый в чистые майку и шорты из того же пакета, Боря вышел в гостиную.

Пётр Андреич смотрел на экран, то ли обиженный, то ли до предела сосредоточенный. В профиль, чуть кривя мешочком щеки в прожилках, он напоминал чуткого зверька, и Боря отметил, как он всё-таки бывает похож с Машей, пусть и бородат…

На экране уже носились бело-голубые и красно-синие, одинаковые для Бори, который стал с равнодушием подсчитывать, в какой команде больше чернокожих. Зрелище то отдалялось, то увеличивалось, парни бежали наперегонки, подпрыгивали, падали, а белый, в чёрных и красных пятнах, ноль издевался над ними, крутился на поле и в воздухе – всё под рокот трибун и сопение зрителя, который только однажды, когда мяч пролетел наискось возле чьих-то ворот, выдохнул: «Ну же, ну!» – и долгим глотком отпил из кружки. Боря попивал пиво, щёлкал фисташки, и даже немного втянулся, хотя и не понял, за кого переживать. Он впервые в жизни смотрел футбол так внимательно, это надо было отметить, выпил ещё, наблюдая замедленный кадр: красный подошёл к белому, толкнул двумя руками, слегка, но тот рухнул навзничь на зелёное покрытие…

Комментаторы тараторили и хохмили, он вслушивался, пытаясь разобраться, но это были просто фамилии, не значившие ничего.

Как игроки ни пытались, забить не удавалось никому. В который раз толкучка опасно сместилась к краю.

Боря переводил взгляд с экрана на Петра Андреича.

– Давай! – выдохнул тот, подавшись к телевизору, и по тому, как хлопнул в ладоши в момент, когда в ворота залетел мяч, Боря понял, что это первая победа, и схватился за кружку:

– Ура!

Пётр Андреич хлопнул опять, себе по коленям, и хищно заглянул Боре в глаза:

– Ты за кого болеешь?

Вверху экрана загорелся счёт 1:0, и только так Боря догнал, что забил – противник, и кто в какой одежде.

– Даст бог, отыграемся, – сказал он вымученным тоном.

Пётр Андреич не ответил, подливая пива из бутылки.

Показывали замедленные кадры: мяч проносился под перекладиной, и упавший набок вратарь изумлённо оглядывался на ворота с гримасами ужаса, неверия и приятия, словно увидев свою смерть.

– А как его? – спросил Боря, решаясь на честность.

Пётр Андреич взглянул слепо, точно и сам переживал сейчас переход в мир иной:

– Что?

– Как его зовут?

Пётр Андреич пробормотал шипящую фамилию, но Боря не разобрал. Лещук?

И опять, как прежде, всё стало занудным и однообразным, и Боря засмотрелся поверх экрана на стену, изучая масляную картину в большой красноватой остроугольной раме: парк с осенними деревьями, среди которых из сизых сумерек проступала фигура в плаще и шляпе.

– Ну, ну! – несколько раз выдыхал Пётр Андреич, и досадливо махал рукой.

Мяч отскочил от головы коричневого парня-прыгуна в белой майке и залетел во вражьи ворота, опять совсем под перекладину.

– Есть! – Пётр Андреич взвился на диване и показал Боре открытую ладонь, радостно глядя ему в глаза.

Их пятерни с размаху состыковались.

– Ура! – теперь уверенно сказал Боря, и они чокнулись. – Ну что, коняшки, умыли вас? Ничё, колбасу сделаем… – Ему показалось, что он шутит как заправский болельщик, но Пётр Андреич покачал головой:

– Так не надо. Я никогда не злорадствую. Это плохая примета… – голос его задрожал, вероятно, от важности откровений.

Боря смущённо игрался черепками орешков, чувствуя себя нарушителем ритуала.

– Наши лучшие! – произнёс он, не поднимая глаз.

Он почесал затылок, и вспомнил, что так и не помыл голову. А удастся ли помыть её – или после матча они сразу потащатся обратно? Наверное, будет уже темно. Пётр Андреич рассказывал, что в прошлом году знакомый рыбак, сосед по хутору, в темноте напоролся лодкой на корягу, вылетел в воду и утонул. А сколько ещё жить на дурацком берегу? Маша говорила: всю неделю. Получается, дней пять.

Боря вновь покосился на Петра Андреича, и испытал боль от того, что уже взрослый, а вынужден сидеть с этим человеком, проводить время так, как не хочется, и имитировать футбольную страсть… А эта его вечная улыбчивость на самом деле сковывает и тяготит. Его лёгкость – мнима и навязчива, как хитрая роль. Но они играли оба, и Боря уже не мог прекратить свою игру.

– Ну, давай… – Пётр Андреич шевелил губами, почти беззвучно.

– Наши забьют, наши забьют… – так же слабо повторял Боря, настраиваясь на камлание.

Мяч загнанно заметался между фигурами, и совсем близко от вскинувшего руки вратаря закатился в ворота.

Пётр Андреич выругался матом.

– Что ты шепчешь? – вдруг спросил он подозрительно.

– Наши, говорю, забьют, – сказал Боря неожиданно для себя громко.

– Ты что, мудак?

Боря увидел, как бледнеет ветчинное лицо, даже хрящик на тонком носу побелел, и мёрзло твердеют голубые глаза, а в бороде загораются огненные нити, и, тоже злясь, но больше от страха, отвёл глаза и пихнул будущего тестя локтем в живот.

Пётр Андреич отреагировал мгновенно, с природным буйным восторгом… Он боднул Борю своей лысиной, оторвал от дивана и бросил на пол. Какая зверская сила!

Боря, чувствуя, как солонеет разбитая губа, быстро поднялся, подскочил к гремящему телевизору и толкнул с тумбы двумя руками.

Хруст – и тишина.

Жарким июльским днём 195* года три усталых человека сидели на лавочке перед входом в Кунцевские бани. Внешне они напоминали братьев, потому что многое было в них одинаково – короткие причёски, у всех усы, а на простынях, заткнутых в узел на груди, синел невесть откуда взявшийся штемпель «ноги».

Плавилась кунцевская земля, да так, что хотелось снова вернуться в парную, прихватив веник.

Но времени у троицы не было.

Звала их государева служба, поэтому, чуть остыв, принялись они наматывать портянки и вбивать распаренные ноги в сапоги.

Было три голых гражданина, а стало три милиционера в белых гимнастёрках.

Щёлкнули пряжки, сели, как птицы, на три головы фуражки.

Двинулись они в своё отделение на дежурство.

Шёл на дежурство рядовой Егорушка, за ним сержант Николай Васильевич, а младший сержант Гришаня еле поспевал за ними, потому что был тороплив, портянку намотал криво, а известное дело: одна складка на портянке – лишний километр пути.

А теперь они снова говорили о футболе, что, как сменятся, сядут в электрический поезд, и увезёт он их почти к самому стадиону «Динамо».

Гришаня ездил туда с детства. Не только потому, что отец любил футбол, но ещё и оттого, что он с детства был отравлен повестью «Вратарь республики» и довоенным рассказом «Турецкие бутсы».

Друг отца каждый день гонял на «Сокол» грузовик, и брал Гришаню с отцом. Оставив грузовик у склада, они шли к конечной троллейбуса.

Троллейбус был огромный, двухэтажный, чудо Ярославского автомобильного завода. Женщины говорили, что на втором этаже им ездить нельзя, потому что мужчины будут смотреть им под юбку. Но, может, им было просто лень забираться по лестнице.

А у отца был свой резон – вся Москва двигалась на стадион из центра, а они ехали с окраины. Тоже давка, но всё же полегче.

Но троллейбус куда-то пропал, а отец умер. Стронулся в его теле осколок немецкой стали, и пошёл Гришаня в милицию. Денег в семье стало мало, а тут форма бесплатная и проезд дармовой.