Как-то приехали в Москву немцы – играть в футбол. Это, конечно, с их стороны, дело было рисковое, но кончилось всё 3:2, в нашу, а значит, и в его, Гришанину, пользу. Он вместе со всеми вопил на трибуне, потому что ему выдали билет в награду. Словил Гришаня карманника, случайно словил, новичкам везёт, и оказалось, что ценного подарка для него нет, кроме этого билета.

А, задуматься, так он – самый ценный. Люди меняли наручные часы на такой билет, он сам видел.

Когда Ильин закатил немцам третий мяч, Гришаня чуть не заплакал. Но не от радостных чувств, а от печали, потому что вспомнил отца. На этих немцев Гришаня зла не держал, он думал о другом: отец наверняка был бы с ним, отпустили бы его в отпуск из серого мрачного небытия, чтобы он беззвучно покричал с ним рядом. Смерть – дело случайное, значения на трибунах не имеет. Она – там, а тут – жизнь.

Теперь Гришаня ездил на «Динамо» вместе с сослуживцами. Иногда их везли туда организованно – в оцепление, но и у наружной стены они чувствовали удивительное излучение человеческой массы. Оно пробивало бетон, кирпич и даже в комендатуре стадиона шевелило плакаты и инструкции на стене. Много там было всего интересного, даже помимо игры.

Однажды они видели там знаменитого комментатора. Тот разговаривал с каким-то очкастым другом у входа.

Милиционеры оробели, и не стали не то что о чём-нибудь спрашивать великого человека, но и просто подходить близко к нему.

Услышали только, как он говорит другу: «Футболистам легко бегать по полю, а ты попробуй разумно прокомментировать их действия».

Очкастый оказался рядом с ними на трибунах, и Гришаня, преодолев неловкость, спросил, кто он.

– Композитор, – сказал тот просто.

Было понятно, что он издевается, не хочет отвечать. Но волновался и кричал очкастый не хуже прочих, и милиционеры простили его за фанаберию.

Но что там смотреть, им играть хотелось.

И так-то после службы они вместе гоняли мяч с токарями с непонятного оборонного завода, но у тех был свой график, а в рабоче-крестьянской милиции – свой.

Они исправно лупили по мячу, а команды – не было. Люди на поле тасовались как колода карт у цыганок, которые милиционеры каждую субботу отнимали у гадательных женщин. Милиционеры были несуеверны, да и цыганки были не в обиде – карты у них не переводились.

Как ни крути, больше трёх футболистов не находилось, а где взять восемь недостающих – непонятно.

В отделении они снова сели на лавку, как три богатыря. Над ними висели портреты товарищей, что пали на фронте или в боях мирной жизни. Да и то – солдат, может, и пришёл с войны, а для милиционера всюду война, только держись за свой наган.

Пришёл в отделение цыганский барон выручать своих женщин, потолковал с лейтенантом, да и вывел трёх тёток в цветастых юбках, пахнущих пылью и тленом.

– Ай, соколики, чую думу вашу, а ведь то, что надо, – рядом с вами, – завела одна из них свою шарманку, но на неё цыкнули все: и милиционеры, и товарки, и сам барон.

В понедельник троица пошла на стадион попинать мяч. Но токари с фрезеровщиками утомились государственной секретной работой. Не было никого.

И тут вдруг из предвечернего сумрака сгустились люди в форме.

Знаками показали, кто станет на ворота, как поделятся в поле.

Играли молча да яростно, как не было раньше.

Егорушка было решил, что это соседи из транспортной милиции, только не с их станции, а откуда подальше.

Пришельцы сделали их всухую, хоть и сначала добавили троице своих игроков.

Но что-то знакомое было Егорушке в этих лицах. Но и правду говорят, что всякий милицейский похож на другого.

Но точно. Это их портреты он каждый раз изучал на стене.

Вот Гамулин, который сгинул в сорок втором, а вот Шамшурин, который на пожаре погиб. А этот худой – Степанов И. Е., которого застрелили бандиты в сорок девятом. Егорушка не помнил имени. Всех, всех их он видел на стене в отделении. Портреты были так себе: переснятые и увеличенные карточки с личных дел, на таких все выглядят чрезмерно сурово, будто люди перед этим выпили тазик новокаина.

Но играл-то Степанов И. Е. лучше прочих. Видать, кто-то всё же мог отпустить этих людей из мутного зазеркалья, продолжив их прерванные жизни.

Было видно, что Гришаня тоже всё понял. А уж Николай Васильевич догадался первым, недаром он был целый сержант.

Трое милиционеров сели в чайной на станции. Как знамение, над ними висела картина, изображающая рака. Он был в форме футбольного судьи, в пасти у него свисток. Рак стоял на горе, иллюстрируя известную поговорку.

Под этой картиной возник у друзей сумасшедший план.

Записали они своих мёртвых в команду; даром, что ли, поднимали пыль на стадионе? Рассуждали они просто: дело тут такое, мёртвый – не значит «неживой», а футбол всякого поднимет. Егорушка, к примеру, играл как-то с воспалением лёгких.

В следующую субботу они начисто расколошматили рабочих с оборонного завода.

Прослышав про такое, фрезеровщики с токарями послали лучших, но итог был точно такой же. Вечерняя игра была яростной, хоть рабочий класс несколько пугало, что милиционеры двигаются по полю как тени и бегают молча. Но до этого никому дела не было.

Лето катилось под горку, и милицейские обидели уже рабочих с фабрики Ногина.

На скамейках вокруг стадиона стали собираться постоянные зрители.

Как-то, сидя в чайной, мудрый Николай Васильевич объяснил товарищам, отчего так хороши их молчаливые друзья на поле.

– Видишь ли, Гришаня, всё дело в том, что иногда человек хочет понравиться публике. Был такой случай в 1948 году, когда армейцы играли с «Динамо» и Кочетков закатил гол в свои ворота. Тогда многие его хвалили, дескать, не отчаялся, после этого долго лупил в нашу динамовскую штрафную, ну потом Бобров таки забил. Всё это не так, защитник играл для трибун, а не для дела, поэтому и покинул свой пост, побежал вперёд. А у Боброва вышло только потому, что наш центрфорвард ошибся. А вот наши боевые бессмертные товарищи не для трибун играют, они – ради идеи стараются. Плевать они хотели на признание: главное дело в своей жизни они – сделали, а тут находятся – для души.

Но тут вышла странная история: кто-то из милицейского начальства похвастался районной командой в спорт-обществе.

И тут же приехало начальство из Москвы – да не на электрическом поезде, а на двух «Победах».

Оказалось, что начальство прослышало про спортивные успехи и хочет забрать лучших.

Егорушка было струхнул, но все трое решили: «В несознанку уйдём. Футбол у нас дворовый, с кем играем – не знаем, да и весь сказ. Службе не мешает – и ладно». Они несколько раз повторили вслух заготовленные речи, потому что знали: сам рассказчик верит в многократно рассказанную версию события.

Но комиссии понравилось увиденное. Ничего комиссию не смутило, люди эти много повидали и понимали толк и в службе, и в футболе. Даже слухи о том, что скоро отменят само союзное министерство внутренних дел, таких людей не могли поколебать. Министерство, может, и отменят, а вот его любимое общество «Динамо» – никогда.

Главный, что был в генеральской форме, цокал языком.

– Вот этот защитник – феномен. А вратарь просто чудо. Надо брать в Москву.

Гришаня знал, что защитник – это Санька, что уж лет пять как на кладбище лежит, и на металлической пирамидке над ним орден Красной Звезды нарисован за служебные заслуги. Только тлению не подвержен, как настоящий советский человек.

Комиссия ушла довольная. А трое живых ещё долго сидели, смотрели на поле. Там было пусто.

Каждый из троих втайне надеялся, что выберут его, но нет.

Забрали в сборную как раз не несовершенных живых игроков, а их молчаливых товарищей.

К ним-то претензий не было.

И вот три милиционера снова сидели на скамейке перед баней, как на скамейке запасных.

– А что, всё правильно, – сказал Егорушка. – Закон не нарушается, значит – можно. Вон лейтенант Смирнов в Сталинграде – и об этом справка есть, а справки о том, что он на воротах стоять не может, – такой справки нет. Значит, всё правильно. Великое дело – футбол, всякого поднимет, только воля к победе должна быть.