И гол, совсем как редкий капризный фрукт, требующий хлопотливого и тщательного ухода, наконец вызрел. На четвёртой минуте добавленного времени хозяева нахлынули на противника последней атакующей волной. Фомин перевёл на Скопинцева, тот развернулся и мягко закинул по диагонали вперёд на Тюкавина, который ложным замахом нейтрализовал сразу двух защитников гостей, сыграл в молниеносную стенку с Сергеевым – и низким бильярдным выстрелом отправил мяч в правый угол ворот.

Мите стало страшно. Не из-за внезапных трат, на которые он сам себя обрёк, не из-за того, что после совместной поездки отношения с Катей могут обрести необозримую перспективу (как, впрочем, и совсем её лишиться). Нет. Страшно стало из-за зловещей, чуть ли не мистической силы, которую в Кате он совершенно не подозревал. Как и любой шаткий атеист, Митя был суеверен, и пуглив, когда дело касалось необъяснимых совпадений и озорства судьбы.

Трибуны бесновались, проспавший всю игру мужичок встал и горделиво замер, растянув над головой в «петушке» синий шарф. Катя сперва завизжала, затем стала обмахиваться, словно обожглась чем-то, и даже прослезилась.

Но особенно Митю поразило, как Катя, словно пройдя за двадцать минут экстерном полный курс футбольного фаната, горланила без запинки все динамовские кричалки. И, наверное, тут было что-то кроме радостного предвкушения Дубая.

Катя ещё продолжала визжать, когда Митя заметил какое-то недовольное движение среди московских футболистов. Рядом с судьёй суетились, пытаясь ему что-то втолковать, несколько игроков. Оба динамовских тренера отчаянно ругались друг с другом в границах своих зон, за что получили по жёлтой карточке.

– Ой, Мить. А чего это они?

– Будут проверять гол на VAR'е.

– На какой ещё Варе? Это кто такая?

– По ходу, офсайд.

– Какой, нах, офсайд? Они чё там все? Я своими глазами мяч в воротах видела!!! Чё они придумывают?!

Шли к парковке молча. Молча ехали домой. Так же молча вошли в квартиру. Молча легли в постель. Оба, отвернувшись друг от друга, листали ленту соцсетей.

Митя слышал, как Катя пересматривает игровые моменты встречи в аккаунте «Динамо».

Потом он получил сообщение:

«Не думай только, пожалуйста, что мне этот Дубай так важен».

«Я и не думаю».

«С кем следующая игра?»

«С Зенитом».

«У нас?»

«У них».

После трёхминутной паузы пришёл ответ:

«Покупай билеты».

Боря обожал Машу, а она обожала отца. Она жила у него, хотя ей и было уже за тридцать. Несколько лет назад умерла её мать, и это ещё больше привязало Машу к отцу. «Мне важно, чтобы ты нравился папе», – прямо и резко, как умела, говорила она. Её отец, Пётр Андреич, любил рыбалку и футбол. Боря – не любил, вернее, ничего в этом не понимал.

Боря готовился сделать ей предложение осенью. Тем летом они поехали на Дон. Для Петра Андреича там было что-то вроде духовной родины – дикие места, завещанные дедом и отцом…

– Люди делятся на тех, кого Дон принимает и кого нет, – с загадочной категоричностью говорил Пётр Андреич. – Наши люди – люди Дона.

Борю пугала внезапная жёсткость этого мягкого человека, внезапный холодный блеск его глаз, то, как начинали бледнеть и перекатываться желваки на его розовом лице.

Боря кивал, и надеялся, что всё-таки окажется человеком Дона.

До этого с Петром Андреичем они виделись только в застольях. Едва Боря стал встречаться с Машей, тот сразу открыл ему свою просторную квартиру в старинном доме, где угощал и наливал.

Пётр Андреич держался просто, зевал, кряхтел, почёсывался, но во всём ощущалась порода – в его предках были помещики и даже бояре. Жениться снова он пока не спешил, Маша говорила: когда у него появится избранница, он привезёт её на Дон.

У него имелась причудливая островная лысина, при этом узкий гребень рыжеватых волос курчавился над лбом, как будто он отращивает их заново. Он носил короткошёрстую полуседую бороду. Обычно он легкомысленно улыбался. Он постоянно улыбался, аномально часто для русского человека, так, что иногда казался блаженным. Внутри его головы словно бы горела лампочка, и его голубые глаза всё время сияли.

Пётр Андреич был ректором киношного вуза, а Боря, хоть и физик, работавший в лаборатории, где выращивали алмазы, смотрел много кино – и всё хотел обсудить с ним что-нибудь из увиденного, но пока не выходило.

От аэропорта Волгограда они доехали до хутора – кирпичного дома в степи, построенного Петром Андреичем. Хотелось там задержаться, но тот поторапливал: надо успеть к вечернему клёву. Набились в «Ниву» с лодкой в прицепе, и затряслись по пыльным ухабам. Вёл машину круглоголовый киргиз, заправлявший на хуторе.

Остановились на берегу, машина заехала прицепом в реку, Пётр Андреич вывел лодку в воду.

Они помчали среди брызг и ветра, между холмистых берегов, мимо песчаных отмелей. Вода отражала знойное небо, но там, где расступалась с пеной, в разрезе была коричневата. У руля в панамке и тёмных очках возвышался Пётр Андреич.

Боря сидел на скамье рядом с Машей. Она смотрела вперёд, и её красивое породистое лицо было напряжённым и чутким, как у какого-то водоплавающего зверя. Он взял её за руку, она откликнулась пожатием, и стала поглаживать его кончиками пальцев.

У неё был трудный нрав, и это заводило. Она рисовала, и ему нравились её вкус в живописи и уверенность в суждениях. «Не забывай, я очень умная», – говорила она, и в том, наверное, была правда. Но была у неё и простота, и бытовая хватка, и что-то такое тёплое, глуповатое, в чём угадывалась будущая хорошая мать. «Если бы не Дон, я была бы другим человеком», – объясняла она. С рождения каждое лето отец брал её сюда. «Я – дочь рыбака», – говорила Маша о себе.

Но главное, она возбуждала его как самка. Первобытно волновала… Боря посматривал на лоб и подбородок Маши, розоватые пальцы и локти, крепкие груди под майкой, – и думал, почему же к ней так влечёт.

Маша с гортанным смехом, показав ровные зубы, отозвалась на какую-то реплику сестры. Варя разместилась в казанке позади них, тоже голубоглазая блондинка, только шире, с ещё более низким голосом и смехом. Рядом жадно курил её всклокоченный опухший муж Миша.

Лодка ткнулась в берег, все повылезали. Пётр Андреич подтащил её со скрежетом и привязал к колышку. Вещи передавали по цепочке, складывали у подножия склона, а затем тащили наверх. Тропка была извилистой и крутой. Боря, пытаясь доказать свою полезность, таскал больше всех – пакеты с бутылками, упаковку с банками пива, баклажки воды, канистры бензина, – хватаясь то за ветку куста, то за клок травы. Дотащив, бегом устремлялся вниз, так что из-под ног обрывался песок.

– Не осыпай! – крикнула Маша сверху.

Он молча прыгнул к воде. Его дожидался огромный тёмный арбуз со здешней бахчи, погружённый наполовину в воду, но так и не остудившийся. Обхватив двумя руками и вжимая в себя, Боря стал медленно подниматься с этой последней ношей, ничего не видя, и уже жалея, что раскурочил тропу. На вершине, у самого края, на последнем издыхании закатил арбуз, давя суетливых муравчиков, сел, свесив ноги, и стал смотреть на реку, по которой с тонким треском отдалялась казанка Петра Андреича – вечерняя поклёвка…

К Боре наклонился брат Петра Андреича, старик Иван, и приветливо замычал, обдавая спиртовым дыханием. Он приплыл сюда первым и жил здесь уже несколько дней, один. Боря встал, пытаясь разобрать напевную речь. Иван Андреич обнял его, хлопая по спине, слегка окарябав ногтями, качнулся, и стал спускаться с неожиданной проворностью, и вскоре погрёб на резиновой лодке, из которой в разные стороны торчали удочки.

…Пётр Андреич вернулся, когда вода розовела. Снизу донёсся его звонкий клич: