В Уолтэме он почему-то повернул к западу, а потом через кладбище вышел на Хайгет-хилл, откуда виден весь Лондон. Здесь он присел в чьем-то садике, спиною к дому. Был как раз полдень. Будучи с раннего утра на ногах, гигант устал, а преследования полиции и народа его рассердили. Теперь, впрочем, толпа ему уже не надоедала. Прохожие стали, видимо, несколько побаиваться рассерженного и вооруженного великана, так что близко к нему не подходили, а любовались издали, пользуясь различными прикрытиями.

— Чего они ко мне пристали? — бормотал Каддльс, сердито грызя ногти и глядя на огород, расстилавшийся у его ног. — Должен же я есть! Как будто нельзя оставить меня в покое.

Усталость, печаль, смущение и бессильная злоба отражались на его лице.

— Ничего не понимаю, — продолжал он бормотать. — Ничего не понимаю. Что я им сделал? Зачем они ко мне пристают? Никуда пройти нельзя!.. Вот еще!.. Людишки поганые!.. Работай для них! Ломай известняк!.. Ишь ты, скажите, пожалуйста!.. Никуда пройти не дают!

В эту минуту верхом на каменной стене сада появилась знакомая уже ему фигура полицейского офицера.

— Подите прочь! Не трогайте меня! — раздраженно гаркнул гигант.

— Я должен исполнить свою обязанность, — сказал полисмен, слегка бледнея, но с решительным выражением лица.

— Я вам говорю: не трогайте меня!.. Я так же хочу жить, как и вы… Я хочу есть, хочу думать, хочу смотреть… Кому я мешаю?

— Так велит закон, — полисмен продолжал сидеть на стене, — а закон не мы сочинили.

— Да и не я тоже — сказал Каддльс. — Это вы, маленькие человечки, сочинили его еще прежде, чем я родился… Хороши ваши законы! Не смей есть, не смей двигаться, не смей отдыхать, а только работай на вас!.. Головы преклонить некуда!.. Ишь, выдумали!

— Я тут ни при чем. Мое дело — не спорить и не доказывать, а исполнять закон.

При этом офицер перенес через стену свою ногу и приготовился спрыгнуть в сад, а сзади появились еще несколько полисменов.

— Слушайте, вы! — воскликнул Каддльс, побледнев и сжимая свою железную булаву. — Я вовсе не хочу с вами ссориться, только не трогайте меня.

— Подайте приказ! — стараясь быть спокойным, сказал полисмен одному из своих спутников.

Листок бумаги тотчас же очутился в его руках. Прежде чем прочесть приказ гиганту в подлиннике, он попробовал объяснить его своими словами:

— Вам, видите ли, приказано идти назад домой, в каменоломню. Ступайте лучше добровольно, а то будет плохо.

Каддльс только зарычал в ответ на эти слова.

Тогда полисмен громогласно прочел бумагу, а потом дал знак своим подчиненным, и над вершиною стены поднялись четыре фигуры с ружьями в руках. Фигуры эти носили мундир охраны от крыс.

При виде ружей Каддльс вспыхнул, вспомнил, как рекстонские фермеры охотятся за крысами.

— Это в меня вы хотите стрелять? — воскликнул он, вскакивая вне себя от ярости и страха.

— Если вы не подчинитесь закону… — начал было полицейский офицер, но тотчас же принужден был вновь перебросить свои ноги через стену и спрыгнуть на улицу, так как железная булава великана уже опускалась над ними с пятидесятифутовой высоты.

Бац, бац, бац! Раздались четыре выстрела тяжелых ружей, и одновременно с ними каменная стена сверху донизу треснула от удара великана, а осколки ее посыпались на улицу. Стрелявшие разбежались в разные стороны, но при этом на руку одного из них вместе с осколками стены попали и капли какой-то теплой красной жидкости.

Несмотря на страх перед гигантом, храбрые полисмены, отбежав на несколько шагов в сторону, обернулись, чтобы выстрелить вновь. Несчастный Каддльс, уже простреленный насквозь двумя пулями, свирепо обернулся в это время назад, чтобы посмотреть, кто так больно ранил его в спину. Бац, бац! — услышал он снова, и вслед за тем земля как будто ушла из-под его ног, дома, деревья, крыши неестественно быстро проскользнули перед глазами, а вместо них появилось чистое, голубое небо, как бы на расстоянии нескольких ярдов нависшее над его головой…

Один из зрителей, наблюдавших всю сцену с крыши соседнего дома, говорил, что спустя несколько секунд после падения Каддльс медленно поднял руку, приложил ее к ране на груди и потом поднес к глазам. Выражение лица его сделалось испуганным и плачущим. Затем рука великана безжизненно упала, а тело, содрогнувшись несколько раз, осталось недвижимым.

Первый куст гигантской крапивы, наименее вредный с точки зрения Катергама, был выдернут его решительной рукой.

Как только власть попала в руки Катергама, он тотчас же приказал арестовать стариков Коссара и Редвуда как главных сеятелей гигантской крапивы.

Редвуда арестовать было нетрудно. Он недавно перенес серьезную операцию в боку и только что начал поправляться. Он встал с постели и сидел в мягком кресле перед камином, обложенный газетами, из которых впервые узнал о борьбе Катергама с гигантизмом и о грозной туче, нависшей над принцессой и его сыном. Это было как раз в то утро, когда умер молодой Каддльс и когда молодого Редвуда ранили на пути к принцессе. В последних сообщениях об этом говорилось довольно смутно.

Старик перечитывал их, холодея от страха, и с нетерпением ожидал дальнейших сведений, когда дверь его комнаты вдруг отворилась.

— Вечерняя газета? — спросил старик, вставая.

Но вместо вечерней газеты слуга ввел полицейского офицера, за спиной которого виднелись силуэты двух или трех полисменов.

— Что вам угодно? — спросил вежливо Редвуд.

После этого вопроса он два дня не имел никаких сведений о сыне.

Полиция запаслась каретой, чтобы отвезти Редвуда куда-то, но когда оказалось, что он болен, то решено было оставить его на месте и подвергнуть домашнему аресту впредь до выздоровления. Дом был окружен стражей и превратился во временную тюрьму. Это был тот самый дом, в котором родился молодой Редвуд, ставший первым из живых существ, вскормленных Гераклеофорбией. Мать его умерла, и старик Редвуд жил один в этом доме уже восьмой год.

Он превратился теперь в худенького седого человечка, с маленькой остроконечной бородкой, но все еще живыми карими глазами. Он был по-прежнему строен телом и мягок в обращении, сохранил свой сдержанный тон, но на лице его отражалось теперь нечто невыразимое: та полная твердости и достоинства вдумчивость, которой отличаются люди, всю жизнь проведшие в размышлениях над высокими задачами. Контраст наружности Редвуда с теми великими преступлениями, в которых его обвиняли, поразил даже полицейского офицера, который распоряжался арестом.

— Ишь какой! — заметил он одному из своих подчиненных. — Чуть весь свет кверх дном не перевернул, а по лицу — кроткая овечка! Уж на что, кажется, почтенный человек наш судья Хенгброу, а лицо у него — как у собаки… Да, все дело в манерах! Один ласков и сдержан, а другой все хмурится да бранится.

Но репутация ласковости и сдержанности недолго оставалась за Редвудом. Когда он узнал о своем аресте и должен был присутствовать при обыске квартиры, то очень разволновался и даже повысил голос. Главным образом его беспокоила судьба молодого Редвуда, о котором полисмены не хотели сообщать никаких сведений.

— Да ведь я вам говорю, что это мой сын, — тщетно повторял старик, — мой единственный сын! Я о нем только и хлопочу, а вовсе не о Пище.

— Очень жаль, что ничего не могу вам сообщить о нем, сэр, — отвечал полисмен, — но мы получили очень строгие предписания.

— От кого вы их получили? — настаивал старик.

— Запрещено говорить, сэр, — сказал полисмен, затворяя за собой дверь.

— Ходит взад и вперед по комнате, — сообщил один из констеблей старшему полицейскому офицеру, когда тот через некоторое время пришел справиться о пленнике. — Это очень хорошо. Это его успокоит.

— Надеюсь, — отвечал старший. — Дело в том, что я ведь и не знал, что тот гигант, который ухаживает за принцессой, приходится ему сыном.