— А куда она ведет? Чего эти тут собрались вокруг меня? Что им нужно? Я устал ломать для них известняк и жить в одиночестве. Хочу знать, что они делают и как живут.

— Очень жаль, но здесь не место для таких объяснений. Я настоятельно прошу вас уйти.

— А вы не знаете?..

— Настоятельно прошу вас удалиться! Серьезно советую сейчас же идти домой… Мы не имеем насчет вас специальных инструкций, но раз это противозаконно, то… потрудитесь тотчас же удалиться… Пропустите, пропустите, пожалуйста, назад!

Улица с левого бока очистилась перед Каддльсом. Он, понуря голову, медленно тронулся в путь, продолжая бормотать про себя:

— Не понимаю, ничего не понимаю. И не знал, что есть на свете такие места. Что они такое делают? Зачем все это? Куда это я зашел?

Толпа слушала эти слова, смеялась над ним, а, между прочим, и запомнила их, так что вскоре изречения Каддльса сделались ходячими поговорками. Остроумные молодые люди, даже из хорошего общества, стали переговариваться между собою таким, например, образом: «Эй, Гарри! Посмотрите, какая пропасть хорошеньких! Как вы думаете, зачем это все?» Или: «Ба! Бутылок-то, бутылок! И не знал, что есть на свете такие места!» Игривые восклицания вызывали еще более игривые ответы, даже не всегда допустимые в печати, так что, вообще говоря, исход Каддльса из каменоломни обогатил английский язык новыми оборотами и изречениями. Гигантизм и тут сыграл свою новаторскую роль.

Чего же он, собственно говоря, искал? Чего не понимал? Ему нужно было то, чего мир пигмеев дать ему никак не мог. Молодому Каддльсу нужно было общество себе подобных, он нуждался в лицах, которых бы мог любить, которым мог бы подчиняться, с которыми и для которых он мог бы работать ради осуществления целей, соответствующих гигантским его размерам. Он искал чего-нибудь себе близкого, родственного и понятного, чем мир пигмеев снабдить его не мог. Притом искал он почти бессознательно, не умея выразить словами своих потребностей и даже не будучи в состоянии формулировать их мысленно. Всю свою короткую жизнь вращался он в сферах узких деревенских интересов, да и от них-то, благодаря исключительности своего положения, стоял далеко. Ни о чем не имел определенного понятия этот чудовищный простофиля. Он не знал, что такое деньги, не слыхал о торговле, о социальном строе, о сложных отношениях, существующих как между общественными классами, так и между отдельными людьми.

Ему было нужно… Он сам бы не мог сказать, чего ему было нужно. Весь остальной день и всю теплую летнюю ночь прошлялся он по городу, глазея на уличное движение и на совершенно непонятные для него занятия маленьких людишек. Долго простоял он, например, на углу Пикадилли, глядя, как публика чуть не дерется за места в омнибусах. Потом его видели торчащим над Кенсингтонскими садами, но, заметив, что тысячи людей, играющих там в крикет, не обращают на него никакого внимания, и что смысл того, что они делают, понять совершенно невозможно, он скоро ушел.

Между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи он опять появился на Пикадилли, около цирка, и, конечно, застал там множество народа. Люди и экипажи сновали по улице, точно спеша за каким-нибудь делом. Двери ресторана почти не закрывались: одни входили в них, другие выходили. Что-то они там, внутри, делали, а что — неизвестно. Гигант глазел на все это, а проходящие и проезжающие глазели на него, смеялись над ним, бранили его.

— Зачем все это? — бормотал он уныло. — Что они делают? И ведь как спешат! Из-за чего? Не понимаю…

И никто из них не замечал, по-видимому, ни пьяных и раскрашенных женщин, шлявшихся между ними, ни нищих оборванцев, прячущихся по углам. Никому из них не бросались в глаза суетность и пустота их жизни. Бесконечная суетность и бесконечная пустота! Никто из них не чувствовал, что тень грядущего, тень гиганта лежала уже поперек их пути…

Как раз перед глазами Каддльса, через улицу в верхнем этаже одного дома, вспыхивали отдельные таинственные буквы, из которых в конце концов слагалась надпись, тотчас же исчезавшая, чтобы дать место другой такой же. Если бы Каддльс мог прочесть эти надписи, то из них он получил бы полное понятие о главнейших нуждах и стремлениях пигмейского общества. Сначала появилось большое «Т», за ним другие буквы и наконец целая надпись:

Крак! И эта надпись исчезала, а вместо нее, так же медленно и по отдельной букве, набиралась другая:

Заметьте, не просто обыкновенное мыло для стирки и мытья, а особенное, «идеальное».

Затем, дополняя треножник, на котором зиждется жизнь совершенного общества пигмеев, загоралась надпись:

Перед утренней зарей Каддльс перешагнул через решетку Риджент-парка, лег на траву, в том месте, где зимою устраиваются катки, и проспал там, должно быть, часа два или три. Около шести часов утра он уже разговаривал с какой-то замарашкой, которую нашел спящей близ Гампстэд-Хиса, и старательно расспрашивал у нее, зачем она живет.

Блуждания Каддльса по Лондону кончились на другой день утром, потому что он к тому времени сильно проголодался. Заметив неподалеку, около булочной, тележку, нагруженную свежими, аппетитно пахнущими хлебами, он сначала поколебался немного, а потом стал на колени и принялся грабить. Пока булочник бегал за полицией, проголодавшийся гигант успел опустошить всю тележку, и громадная рука его, просунувшись через окно в самую лавку, обшарила шкапы и полки. Набрав себе булок и продолжая жевать, молодой Каддльс пошел дальше по улице и начал приглядываться к колбасным лавкам, чтобы запастись чем-нибудь повкуснее. А так как Лондон в то время отличала безработица и дороговизна съестных припасов, то голодная толпа квартала, по которому проходил гигант, отнеслась к его поступку с большой симпатией: аплодировала, смеялась и кричала «браво!»

— Я хочу есть, — отвечал Каддльс полисмену, пробовавшему внушить ему элементарные понятия о праве собственности.

— Браво! Браво! — кричала толпа.

Но около колбасной лавки гигант был остановлен шестью полисменами, которые начали колотить его по ногам своими палочками.

— Послушайте, любезный, — сказал ему офицер полиции, — вам ведь не дозволяется уходить из места жительства. Пойдемте-ка, я провожу вас домой.

Не тут-то было, однако! Много времени истратила полиция, прежде чем ей удалось одержать верх над гигантом. Долго, говорят, гонялись за ним по улицам, возя с собой телегу, нагруженную канатами и цепями, предназначенными для того, чтобы заменить при аресте наручники, но поймать его не могли.

Убивать Каддльса не хотели.

— Он не принадлежал к числу заговорщиков, — сказал Катергам, — и я вовсе не желаю обагрять свои руки кровью невинного… пока не испытаю всех других средств, — прибавил он нерешительно.

Сначала Каддльс не понимал, что его хотят арестовать, а когда понял, то посоветовал полицейским не дурить и, прибавив шагу, скрылся от них. Уйдя подальше от Харроу-Роуд, где совершил ограбление булочной, он направился в Сент-Джонс-Вуд и уселся в чьем-то саду. Но тут полиция на него напала.

— Да оставьте вы меня, наконец, в покое! — воскликнул Каддльс, вскакивая и отправляясь далее через сады, при чем опрокинул несколько заборов, передавил цветники и попортил дорожки. Полисмены, однако, не отставали. Большинство из них бежали по улице, вдоль заборов, а один, особенно юркий и энергичный, следовал как раз по пятам гиганта. Когда последний вышел на Эджвер-Роуд, то произвел, конечно, обычное смятение в толпе полисменов (на этот раз некоторые были с ружьями), и один из них, конный, отдавил Каддльсу ногу, за что был им вышвырнут из седла.

— Не трогайте меня! — гаркнул опять несчастный гигант. — Я вам ничего не сделал.

До настоящей минуты Каддльс был безоружен, так как бросил свой заступ еще в Тайд-парке, но теперь, рассердившись, почувствовал необходимость вооружиться. С этой целью он вернулся назад, на товарную станцию Западной железной дороги, выломал там высокий железный штатив электрического фонаря и, взвалив его на плечи, побрел далее.