Леди Уондершут любила производить устрашающее впечатление на лиц, принадлежащих к низшим классам. По ее мнению, Каддльс мог служить образчиком таких лиц: невежественных, грязных, подлых, низкопоклонных, но в то же время преданных, работящих и безответных. На вопрос, почему его ребенок так быстро растет и знает ли он, что это очень серьезное дело, Каддльс разразился целой речью:
— Это все от его аппетита, ваша милость! — воскликнул он. — Но ведь мы ничего тут поделать не можем, ваша милость! Он по целым дням брыкается и ревет, ваша милость!
Тогда леди Уондершут решилась посоветоваться с приходским доктором.
— Хотела бы я знать, — спросила она, — справедливо ли давать одному ребенку такое огромное количество молока?
— Обыкновенному ребенку такого возраста, — отвечал доктор, — полагается от полутора до двух пинт молока в сутки. Я не думаю, чтобы вы были обязаны давать больше. Это уж ваша личная доброта. Мы могли бы, пожалуй, попробовать давать ему нормальное количество в течение нескольких дней, но я должен признаться, что ребенок, по-моему, какой-то необыкновенный. У него общая гипертрофия всего тела.
— Я полагаю, что давать ему лишнее было бы несправедливо по отношению к другим приходским детям, — сказала леди Уондершут. — На это все будут жаловаться.
— Я тоже думаю, что вы не обязаны давать больше, чем следует. На этом нужно настаивать. Пусть попробует обходиться, а если не обойдется, так поместим его в больницу.
— Но вы, однако, не считаете его каким-нибудь уродом, несмотря на ненормальный аппетит и размеры? — спросила леди Уондершут после краткого размышления.
— О нет! Конечно, нет… Впрочем, если рост и впредь пойдет так же быстро, то из ребенка выйдет, пожалуй, идиот, согласно закону, выведенному Максом Нордау. Это — гениальный и знаменитый философ, леди Уондершут! Он открыл, что ненормальное всегда бывает ненормально. Это великий закон, о котором никогда не следует забывать. В практической деятельности он мне очень помогает. Когда я вижу что-нибудь ненормальное, то сразу говорю себе: это ненормально, и поступаю согласно такому, заключению.
При этом взгляд доктора приобрел необычайную глубину, а голос упал до торжественного шепота.
6
— Вот тебе на! Это что такое? — воскликнул викарий, читая за завтраком газету через несколько дней после прибытия миссис Скиннер в Чизинг-Айбрайт.
— Гигантские осы!.. Куда мы идем? Газетная утка на американский образец, должно быть… Достаточно было бы и гигантской земляники.
— Вздор! — продолжал викарий, выпив одним глотком оставшийся в чашке кофе и облизывая губы. — Конечно, вздор! — закончил он, отбрасывая газету в сторону.
Но на другой день появились известия более точные; викарию пришлось поубавить свой скептицизм.
Он, однако, сдался не сразу. Отправившись на обычную прогулку, он что-то бормотал относительно глупостей, рассказываемых газетами. Оса собаку заела! Вот чепуха! Как раз в это время он наткнулся на гигантский дождевик второго урожая, но, как выше сказано, не заметил никакого соотношения между ним и подвигами ос.
«Как бы и нам не услышать об этом, — думал он. — От Уайтстэбля до нас и двадцати миль не наберется».
Идя далее, викарий встретил другой дождевик, гордо выпиравший из травы.
Вот тут-то его и осенило. Вместо того, чтобы кончать прогулку, викарий вернулся назад, потом пошел прямо к коттеджу Каддльса и попросил показать ему малютку.
— Одна-ако! — воскликнул он, попробовав взять его на руки.
Направляясь в глубокой задумчивости к церкви, он встретил доктора, спешившего к Каддльсам, и схватил его за руку.
— Что ж это такое делается? — сказал он. — Читали вы газеты?
Доктор отвечал утвердительно.
— А ребенка видели? Что все это значит? Осы, дождевики, дети, а? Совершенно неожиданно. Хоть бы еще в Америке, а то у нас, в Кенте…
— Трудно сказать, что все это значит, — отвечал доктор. — Но насколько я мог исследовать симптомы…
— Ну?
— По-моему, это — гипертрофия. Общая гипертрофия.
— Гипертрофия, вы думаете?
— Да, общая, распространяющаяся на все ткани, на весь организм. Между нами говоря, я почти уверен, что это так. Но все же надо быть осторожным в диагнозе.
— Положим, — сказал викарий, заметно обрадованный тем, что доктор понимает, в чем дело. — Но все-таки как же это она так сразу охватила целую область?
— Это опять-таки трудно сказать, — отвечал доктор задумчиво.
— Помилуйте, в Уршоте, здесь… Ведь это похоже на эпидемию.
— Да, я тоже так думаю, — согласился доктор. — Во всяком случае, очень напоминает. Мы, пожалуй, имеем право назвать это эпидемической гипертрофией.
— Но вы не думаете, чтобы она была заразительна? — спросил викарий.
— Этого я не могу сказать, — отвечал доктор, потирая руки и улыбаясь.
— Но ведь если гипертрофия прилипчива, так и мы можем заразиться! — воскликнул викарий, вытаращив глаза от страха. — Я только что был там… — прибавил он. — Так не лучше ли будет… пойти домой, принять ванну и окурить свое платье?
Не дождавшись ответа, викарий быстро повернулся и пошел вверх по улице, а доктор, посмотрев ему вслед, направился домой. Но по дороге он рассудил, что болезнь появилась в поселке больше месяца назад, а до сих пор никто, кроме маленького Каддльса, не захворал. Поэтому, после некоторого колебания, он решился быть храбрым, как следует доктору, и рисковать, как подобает мужчине.
И он ничего не проиграл от этого, конечно, так как Гераклеофорбия ни на него, ни на викария подействовать не могла — рост их навсегда уже остановился.
7
Спустя несколько дней после этого разговора и после сожжения фермы в Хиклиброу Уинклс пришел к Редвуду и показал ему оскорбительное анонимное письмо. По скачущим буквам было видно, что писавший пытался изменить свой почерк.
«Вы, господа, только воспользовались естественным явлением для рекламы вашей Пищи, — писал неизвестный автор. — Позвольте вам сказать, что Пища эта никуда не годится, и ее действие лишь случайно совпало с появлением эпидемической гипертрофии, весьма заразительной и совершенно от вас не зависящей. Вы столько же можете ею управлять, сколько и движениями солнечной системы. Много вы сделали сожжением вашей фермы? Такие эпидемии и в древности бывали, например, в семье Анака. А теперь вот в Чизинг-Айбрайте — совсем уж в стороне от вас и от вашей Пищи — появился ребенок…»
— Ужасно неразборчиво написано, — сказал Редвуд, — и рука дрожащая, стариковская. Но все-таки странно… ребенок какой-то…
Прочитав несколько строк дальше, он вдруг воскликнул:
— Боже мой! Да это миссис Скиннер, которую мы потеряли было из виду!
На другой же день он, как снег на голову, обрушился на обитателей коттеджа Каддльса.
Миссис Скиннер рвала лук в огороде, когда увидала его у ворот коттеджа. Сначала она остолбенела, а потом сложила руки на груди и, трепеща всем телом, стала ожидать его приближения.
Рот ее то открывался, то закрывался, как бы желая произнести что-то, единственный зуб то показывался, то вновь прятался. В конце концов она непроизвольно и неожиданно для себя самой сделала книксен.
— Мне нужно было с вами повидаться, — сказал Редвуд.
— Милости просим, сэр! — отвечала миссис Скиннер.
— Где ваш муж?
— Я его не видала с тех пор, как живу здесь, сэр, и ни разу не получала письма.
— Вы, стало быть, не знаете, где он?
— Так как он не писал, сэр… — отвечала миссис Скиннер, стараясь отрезать Редвуду дорогу к дому.
— Никто не знает, что с ним случилось? — заметил Редвуд.
— Кажется, никто.
— Странно, что он никому не сказался.
— Да это у него всегда так, сэр! О себе позаботится, а о близких людях нет. Умный человек Скиннер, а всегда был такой.
— Где же ребенок? — внезапно спросил Редвуд. Миссис Скиннер притворилась не понявшей, о чем ее спрашивают.
