Мистер Бенсингтон, позабыв даже о своих мозолях, сердито расхаживал по комнате и тщетно старался урезонить свою кузину самыми вескими доводами. Он говорил, например, что ничто не должно мешать прогрессу науки, а она возражала на это, что прогресс науки тут ни при чем и что головастикам в комнате не место; он говорил, что в Германии ему тотчас же отвели бы для опытов двадцать тысяч кубических футов под лабораторию, а она отвечала на это, что весьма радовалась и теперь весьма рада, что не родилась немкой; он говорил, что работа его прославит, а она отвечала, что скорее он заболеет от этой работы с головастиками; а когда Бенсингтон напомнил кузине, что он хозяин в своем доме, то она отвечала, что скорее пойдет в сиделки, чем согласится жить в одной квартире с головастиками,

Тогда мистер Бенсингтон стал взывать к ее благоразумию, а кузина Джен — к его благоразумию; он потребовал, чтобы она относилась с уважением к его научным идеям, а она объявила, что не может уважать идей, ведущих к воцарению беспорядка и портящих воздух. Тогда мистер Бенсингтон вышел из себя и — вопреки мнению Гексли по этому поводу — выругался. Не то, чтобы очень резко, но все-таки выругался.

А затем ему пришлось, конечно, просить прощения и навсегда отказаться от мысли завести в своей квартире головастиков.

Таким образом, Бенсингтон должен был придумывать другой путь для осуществления своей идеи. Несколько дней он тщетно ломал голову над этим вопросом, а потом вдруг случайно, читая газету, напал на объявление о продаже цыплят с опытно-показательной фермы.

Это навело его на блестящую мысль. Ну конечно, экспериментальная ферма и цыплята! Мистер Бенсингтон даже вздохнул, представив себе необычайный рост цыплят. Он тотчас же представил себе все разрастающиеся размеры курятников, а затем продажу кур необычайной величины, которая окупит все расходы. Да и в самом деле: цыплята так доступны, их так легко кормить и воспитывать, без всякой возни и пачкотни. Разве можно их сравнить с такими дикими и неудобоконтролируемыми существами, как головастики! Странно даже, что мысли о них пришли в голову раньше мысли о цыплятах. Кузина Джен будет даже очень довольна.

Редвуд, со своей стороны, также изъявил полное согласие. По его мнению, физиологи делают большую ошибку, избирая для своих опытов слишком маленьких животных. Ведь это все равно, что производить химические реакции с недостаточным количеством веществ: неизбежные при всякой работе ошибки будут очень заметны. Чрезвычайно важно сейчас же доказать ученым, что они должны брать крупный материал для своих опытов. Потому-то он теперь как раз и работает над телятами, хотя это не совсем удобно для студентов и профессоров, встречающихся иногда с материалом в узких коридорах здания лаборатории. Но когда будут опубликованы в высшей степени интересные кривые, которые он теперь добывает при помощи этого материала, то, надо надеяться, все одобрят его выбор. Вообще, что касается его лично, то он никогда бы не стал работать над животными, уступающими по размерам слону или киту, если бы только это дозволяли средства, которыми располагает наука в стране. К сожалению, устройство достаточно просторного вивария в настоящее время в Англии совершенно невозможно. Вот в Германии… И так далее.

Выбор и устройство фермы, так же, как и все предварительные издержки, выпали опять-таки на долю Бенсингтона, так как все внимание Редвуда было поглощено телятами. Он ежедневно разъезжал по всем железным дорогам, ведущим на юг от Лондона, причем его очки, плешь и рваные ботинки производили самое неблагоприятное впечатление на продавцов ферм.

Помимо забот о ферме, он должен был позаботиться и о необходимом для ведения дела персонале. С этой целью мистер Бенсингтон поместил в журнале «Природа» и в газетах объявление, приглашающее молодую или средних лет чету (состоящую в законном браке), аккуратную, деятельную и умеющую ухаживать за курами, заведовать опытно-показательной фермой в три акра.

Наконец, подходящая ферма нашлась в Хиклиброу, близ Уршота, в Кенте. Это была маленькая, уединенная полянка в густом сосновом лесу, по ночам очень мрачном. Крутой выступ песчаного холма загораживал от нее солнце, а полуразрушенный колодец с едва державшимся навесом придавал уродливый вид маленькому, старенькому домику с разбитыми окнами и сарайчику, в котором даже днём было темно. Ферма эта находилась в двух милях от крайних домов ближайшего городка, и уединенное ее положение едва ли скрашивалось странными отголосками, гулко отвечавшими на каждый звук.

Чета, выбранная мистером Бенсингтоном для того, чтобы быть первой распространительницей «Пиши богов» на земле, оказалась не только довольно дряхлой, но и крайне неопрятной. Этого последнего обстоятельства наш ученый не заметил, потому что в обыденной жизни ученость вообще не совместима с наблюдательностью.

Чета звалась Скиннерами — мистер и миссис Скиннер. Они приняли Бенсингтона в маленькой грязной комнатке с герметически закупоренными окнами, с разбитым надкаминным зеркалом и несколькими чахлыми цветами в горшках.

Миссис Скиннер оказалась очень маленькой старушкой, с грязными седыми волосами, зачесанными назад и туго притянутыми к затылку от маленького, сморщенного личика, которое благодаря отсутствию зубов и крошечному подбородку превратилось почти в один только нос. На ней надето было серое — или, по крайней мере, когда-то бывшее серым — платье, заплатанное на локтях красной фланелью. Впустив Бенсингтона, она принялась его «занимать», пока мистер Скиннер приводил в порядок свой туалет. По ее словам, они с мужем долгое время занимались искусственным разведением кур, имели собственную ферму, прекрасно изучили все, касающееся инкубаторов, и разорились только из-за отсутствия учеников.

— Ученики, знаете ли, составляют главный доход в этом деле, — прибавила старушка.

В эту минуту появился мистер Скиннер, худой, широколицый, плохо выбритый старик, в рваных домашних туфлях и куртке, которая так же, как и его рубашка, была совершенно лишена пуговиц, так что он вынужден был поддерживать ворот рукою. Вдобавок ко всем своим преимуществам мистер Скиннер был косоглаз и косноязычен. Один глаз его смотрел в потолок, а другой подозрительно осматривал фигуру мистера Бенсингтона. Одна рука была занята придерживанием воротника, а указательный палец другой что-то чертил на клеенке, покрывающей стол. Общее выражение — тупое и угнетенное.

— Жначит, вы, шер, не желаете получать доходов ш фермы? Так, шер. Нам это вшо равно. Опыты, шер? Прекрашно!

Чета готова была хоть сейчас же отправиться к месту своего служения, так как в городе ей было нечего делать. Старик портняжничал, но это занятие не приносило хорошего дохода.

— Мешто неудобное, шер, далеко от центра, жаказчиков хороших нет, так что, ешли вам угодно…

Одним словом, через неделю мистер и миссис Скиннер были уже на ферме, вместе с плотником из Хиклиброу, которому поручено было привести в порядок дом и построить курятники. Понятное дело, что за время пребывания плотника на ферме чета Скиннер успела обсудить с ним характер и поведение мистера Бенсингтона со всех сторон.

— Я его еще плохо жнаю, — говорил мистер Скиннер,

— но по вшему видно, что это прошто дурак, ешли не сумашедший.

— Да, кажется, он немножко тронулся, — подтвердил плотник.

— Воображает о шебе много! Думает, что, кроме него, и жа курами никто не ухаживал! Эка невидаль, подумаешь!

— Напялил очки, да и думает, что видит лучше других, — ответил плотник.

Подвинувшись ближе к слушателю и смотря одним глазом в небо, а другим на свой нос, мистер Скиннер добавил с глуповатой улыбкой:

— Велел каждый день вжвешивать цыплят. Каждый день! Это чтоб жнать, как они раштут… А? Каково? Каждый день!

И, прикрыв рот рукою, мистер Скиннер засмеялся, а затем, вероятно для того, чтобы запечатлеть в памяти плотника свои слова, еще раз прибавил:

— Каждый день вжвешивать!

— От этого с ума сойдешь, прямо с ума сойдешь! — закончил плотник.