— Я ничей, я свой, — буркнул курсант. — Вольноопределяющийся. Явился для прохождения службы.

Куропаткин от этих слов еще больше разъярился, наконец найдя на ком сорвать зло и свое поганое настроение. Совсем обнаглели, деревенщины! Этот мерзавец даже глаз не опустил, говоря с ним. Это еще больше взбесило генерала. Он подлетел к курсанту и буквально начал трясти его за грудки:

— Щенок! Да как ты смеешь так со мной разговаривать? Ты что, не видишь, кто перед тобой⁈

Юноша в пилотном костюме вначале растерялся, на несколько секунд замер, а затем резким взмахом обеих рук откинул от себя руки генерала. Тот, не ожидая ничего подобного, неловко попятился назад, а затем, запнувшись, с размаху упал на спину.

И уже на земле, пока его поднимали сопровождающие офицеры, он начал орать, бьясь в истерике:

— Не допущен! Не принимаю! Вон!

— М-да, натворил же ты делов, — сидевший рядом со мной офицер качнул головой, размышляя над моей будущей судьбой. — Не мог, что ли, промолчать?

— Да я и не успел ничего сказать в ответ, — буркнул я. — Там за меня и так все сказали. Просто определил свой статус. А тут… — я махнул рукой, — хотя сейчас я бы, пожалуй, кое-что к своей речи добавил.

— М-да, совсем наш отпускник поехал, — махнул рукой офицер. — Просто под горячую руку ты ему попал. И что будешь делать, если в приеме откажут?

— Посмотрим, — пожал плечами я.

За те два часа, пока я сидел под дверями кабинета, где решалась моя судьба, время подумать у меня было.

А в это время за дверями кабинета по поводу моей судьбы разгоралась настоящая битва.

— Мы не можем ему отказать в приеме в академию, — полковник Судоплатов говорил спокойно, уверенный в своей правоте. — Предписанные требования закона он выполнил. Наличие дара подтверждено. Действующий мех предоставлен. Я сам видел, что перед тем, как быть допущенным к смотру, курсант Соболев проходил на нем полосу препятствий. Шагоход старый, согласен, но полностью в исправном состоянии, о чем и подписан соответствующий акт.

— Эту рухлядь даже мехом назвать нельзя! Это музейный экспонат! — адъютант Куропаткина, лишь по воле своего начальника участвовавший в комиссии, бросился на защиту шефа. — Вы хотите, чтобы над нами начали смеяться? А дальше что? Будут являться на службу на конях или мотоповозках?

— Это иное, — возразил полковник. — В законе четко указаны требования к кандидатам и определен имущественный уровень для допуска на государственную службу с шагоходами. У курсанта Соболева просто нет ничего: ни земельных владений, ни промышленных предприятий, ни иных доходных дел, а также недвижимости или банковских вкладов в совокупной сумме, превышающей сто тысяч рублей. У него нет ни семьи, ни родни. Единственный близкий ему человек — отец — погиб меньше месяца назад. И исходя из своих возможностей, он и подготовился к грядущей службе. И в этом случае военный суд будет на его стороне, если он подаст жалобу на отказ в приеме на обучение.

— С возможными судами и жалобами я разберусь, — буркнул Куропаткин, сверля собравшихся офицеров тяжелым взглядом.

«Ага, как же, — про себя подумал капитан Горохов. — Разберется он. Через месяц свалит за границу, оставив нас разгребать за собой дерьмо. Приехал, насосался, как клоп, денег — и насрать на все. Кстати, о деньгах. Может, с этой стороны попробовать зайти?»

— Я против отказа, — подал он свой голос. — У кандидата дар второй категории. Откажем мы — его с удовольствием заберут другие. У нас на всем нашем потоке таких кандидатов двое: барон Кисельбах и Соболев. Только сомневаюсь, что барон отправится в строевые части закрывать пробои, а у меня на пилотов тяжелых мехов висит шесть незакрытых заявок от строевых частей. Там буквально некому воевать, а мы здесь будем отказывать пилотам, которые хотят и, самое главное, могут воевать? Ему еще восемнадцати нет, а он уже закрыл пробой и положил первую тварь. Такого пилота, которого не надо с нуля готовить, а немного подучить — и ставь в строй, оторвут с руками в любой другой академии. Да старые рода за ним в очередь выстроятся, предлагая службу у них.

— Я хотел бы поддержать капитана Горохова, — офицер-интендант поправил очки и посмотрел на генерал-майора. — Мы уже несколько лет не можем набрать необходимое количество кандидатов на пилотов для тяжелых мехов. И если и в этом году подобное произойдет, то это направление обучения у нас могут просто закрыть за ненадобностью. А это — снижение финансирования и урон репутации нашей академии. Мы сможем готовить только пилотов для легких и средних мехов да богатырей. А это все же не то, сами понимаете.

— Кто еще хочет высказаться? — генерал Куропаткин буравил тяжелым взглядом всех сидящих вокруг.

Он знал, что они его не любят и даже презирают, но ему всегда было на это наплевать. Главное — чтобы выполняли приказы и не препятствовали потоку денежных ручейков в его карман. Но впервые с момента вхождения в должность он столкнулся с таким неприкрытым сопротивлением, почти восстанием против своей власти, и немного растерялся, не зная, что делать. Уволить всех? Ну, во-первых, это не так просто. А во-вторых, кому-то же надо работать, учить, заниматься всей этой мелкой административной текучкой, отнимающей кучу времени и сил. Да и скандал: пацан — не кандальник, ограниченный в своих правах и способный все свои жалобы направить лишь ему же на рассмотрение. Этот и в суд может пойти, и в другую академию. И даже неизвестно, что хуже. Со вторым рангом его и в Москве с удовольствием возьмут на обучение. И как потом объяснять, почему он сгодился там и не подошел здесь? М-да, ситуация.

Наконец, решившись, он громко произнес:

— Чтоб ноги его не было через полгода в моей академии.

— Курсант Соболев зачислен в академию на ускоренные курсы подготовки.

От удивления я даже хмыкнул: ну надо же, все-таки приняли. Хотя, учитывая куда, могли бы и не принимать, — с официально подтвержденным вторым рангом и сразу двумя активными талантами я бы и так не пропал. Новосибирская академия не единственная на просторах страны, где готовят пилотов. А так меня, видимо, решили задушить в объятиях.

Словно подтверждая мою догадку, начальник академии встал, вышел из-за стола президиума и прошелся вдоль строя курсантов, каждому сказав короткое слово: «Поздравляю». И лишь задержавшись возле меня, прошипел:

— Сдохнешь в железном мясе, ублюдок.

На что я улыбнулся ему изо всех сил и гаркнул:

— Буду стараться, ваше высокопревосходительство!

На что генерал лишь побагровел и пошел дальше.

Ну что мне стоило промолчать? Откуда во мне это бунтарство? Хотя, с другой стороны, раз промолчишь, когда тебя обзовут половой тряпкой, два, а там и не заметишь, как пол вытирать начнут. Наслышан я про этого ублюдка, и уважения у меня нет ни к нему, ни к его погонам. Алкаш, ворюга и казнокрад, доведший практически до ручки одну из лучших академий страны. Ни разу не воевавший и тварей видевший только дохлых или на картинках. Всю жизнь при штабах и лишь благодаря высокоблагородной родне смог попасть сюда, где благополучно разворовывает все, до чего могут дотянуться руки.

Да пошел он! Я выжил тогда, имея на руках умирающего отца, кучу долгов и никакой надежды на будущее, выживу и сейчас. Я не позволю какой-то красномордой твари погубить меня ради своей прихоти.

Вечером того же дня в каморку коменданта казармы тихо постучались. Старый прапорщик нехотя встал, тяжело вздохнул, попутно помянув родителей того мерзавца, кто беспокоит его в неурочное время.

На пороге стоял Соболев, что-то прижимая к себе.

— А, ты… — прапорщик шагнул в сторону, открывая проход в свою комнату. — Заходи, — он приглашающе махнул рукой.

Тот, войдя в каморку, молча поставил на стол пол-литровую бутылку «Столичной», а рядом выложил пакет с едой. Глянув на это, прапорщик хищно повел ноздрями, а затем посмотрел на вконец оборзевшего курсанта.