— Молодой человек, вы случайно не активировали в последние дни свежеизвлеченные ядра тварей? — уточнил один из офицеров с красным крестом на шевроне.

— Было такое, — растерянно кивнул я. — После боя с шаровиком при извлечении его ядра случайно его раздавил.

— И выжили при этом? — удивленно спросил офицер, уставившись на меня.

— Ну да, — растерянно ответил я, глядя на него. — Вот же я перед вами — и живой.

— Ранение, ожоги, паралич тела, — быстро начал перечислять офицер-медик, подойдя поближе ко мне, — слепота или глухота?

— Не было такого, — ответил я, вспоминая, что тогда произошло. — Сознание потерял часов на шесть, а потом есть очень хотелось. Несколько дней подряд.

— Идеальное совпадение таланта, — неверяще качнул головой медик. — Такое крайне редко, но все же бывает. Почти вся сила ядра твари была впитана и поглощена вашим. Оно, как губка, впитало разлившуюся силу, а затем смогло усвоить ее. Я о таких случаях читал. Но вам просто невероятно повезло. Если бы ядро твари идеально не совпало с направленностью вашего, и то не смогло бы практически полностью впитать выпущенную силу, вы бы здесь уже не стояли. Это колоссальная удача. Судьба вас любит, — задумавшись, он уточнил: — Вы в себе какие-то изменения после этого замечали?

— Кроме голода, — уточнил я, затем, чуть подумав, качнул головой, — кажется, нет. Только ем очень много.

— Скорее всего, талант еще себя не проявил, — махнул рукой медик. — Ему нужно устояться, а телу привыкнуть к его наличию. Тут я вижу, — он указал на шар-измеритель с темно-зеленым пятном, — еще не устоявшийся дар, направленный на усиление и развитие тела.

— А это? — второй офицер, стоявший рядом, ткнул в серые пятна.

— Остаточные проявления силы самой твари, — отмахнулся рукой медик. — Со временем они сами рассеются.

— Итак, — председатель комиссии напомнил о себе, прервав разговор. — Что запишем в протоколе?

— Второй ранг, — подал голос офицер, наблюдавший за прибором. — И два подтвержденных таланта.

Смотр. Именно в этот день будет окончательно принято решение о зачислении меня в курсанты академии. Хотя после вчерашнего подтверждения дара, причем сразу на второй разряд, я очень сомневался, что мне вдруг откажут в зачислении. Тут с руками и ногами хватали даже слабеньких троек и четверок, едва способных привести мех в движение. И все же мне было почему-то волнительно.

Я еще раз оглядел себя в зеркале, оценил внешний вид. Хороший костюм, теплое пальто — все купленное и подогнанное под меня я уже успел забрать в ателье и теперь выглядел не хуже остальных. А в чем-то даже получше. Видел я вчера некоторых из кандидатов, и, судя по ним, у них с деньгами было так же не весело, как и у меня после гибели папы… Да ладно… не смей грустить, ты это все сейчас делаешь в том числе и для него.

Так, я готов. Пилотный костюм надену уже в боксе. Слава богу, что удалось раздобыть новый пилотный шлем взамен разбитого через ремонтников из академии. Пришлось проставить им магарыч, но это того стоило — наши отечественные под мой американский не подходили.

Ну все, пора. Еще раз глянул в зеркало, поправил прическу и направился к двери.

— Ого, а кто это у нас такой красивый? — Лещинская уже стояла в коридоре, дожидаясь сопровождающего, который должен отвести ее на смотр.

Кстати, выглядела она вполне себе неплохо. Красный пилотный костюм обтягивал ее тело плотно, как перчатка, подчеркивая фигуру и показывая то, о существовании чего у нее я даже не подозревал. Фигура у девчонки была очень даже ничего: небольшую грудь матушка-природа компенсировала хорошей задницей.

— Удачи тебе, — махнул я рукой.

Сегодня многое решается: в какой класс отправят, с кем ты будешь грызть гранит науки или тебя будут готовить по ускоренной программе обучения. Полгода — и в бой, а там уже судьба да удача решат, как долго ты задержишься в этом мире. Почти половина из тех, кто заканчивал ускоренные курсы, редко проживали и год. Кто-то гиб, кто-то получал такие травмы, что пилотом уже не мог оставаться. А еще были усиленные курсы с индивидуальной подготовкой, и вот их выпускников берегли — слишком много времени вложено в их подготовку, ресурсов, часов работы преподавателей. Таких не загонят в полуразвалившийся мех срочно закрывать очередной пробой голой задницей и горстью патронов. Таких пилотов берегли. И я хотел попасть в их число.

Генерал-майору Куропаткину было плохо: болела голова, в животе крутило, во рту — пустыня Сахара. Бурно проведенная вчера ночь давала о себе знать, и если бы не этот проклятый смотр, он бы предпочел сейчас отлеживаться у себя с мокрым полотенцем на лбу, отпаиваться шампанским, а к вечеру, придя в себя, опять кутить. Это единственное, чем, по его мнению, стоило заниматься в России. Ну чего уж, скоро прием кандидатов будет завершен, еще пара недель, а потом уже можно будет подать прошение о краткосрочном отпуске для поправки здоровья и лечения старых ран и снова отправиться в Европу, на воды. Туда, подальше от серой и скучной России, к шуму, блеску, рулетке и всему тому, что пристало порядочному человеку. Месяца три там побыть — и снова назад, в академию, чтобы присматривать за делами, чтобы мимо него не пронесли то, что положено ему. Как вчера, например, когда он весьма лихо отметил подписание контракта с новыми поставщиками, которые будут поставлять запчасти и обслуживать учебные мехи. Преподаватели опять будут скулить про некачественный ремонт, но ему на это наплевать, главное, чтобы сумма, которая была вчера оговорена, была исправно занесена к нему. Финансовые потоки — это единственное, что его по-настоящему интересовало и волновало. А курсанты, война… В Европе ее почти нет. Твари, словно уважая европейские ценности и культуру, там почти не появлялись. Так, лишь короткая заметка в утренней газете раз в месяц, мелькнувшая среди передовиц. Чисто, красиво, безопасно. И чтобы жить там, он вынужден был работать здесь, глядя на эти надоевшие угрюмые рожи.

— Ну что, начнем.

Длинная вереница мехов, возле каждого из них замер пилот, выжидательно смотрящий на него.

Поднявшись на трибуну, он разразился долгой речью про любовь к Родине и той огромной чести, что страна оказала им — своим защитникам — дав возможность умереть за нее. Он ничего особо не выдумывал, просто цитировал одну из передовиц газет — практически дословно. Память у него была великолепная, семейный дар, передававшийся между поколениями, так что разум почти не пришлось напрягать. Закончив, он спустился вниз и пошел вдоль строя, оценивая будущих пилотов, подходя по очереди к каждому из них.

В начале все было вполне прилично и пристойно. Барон Кисельбах замер возле новенького «Крестоносца». Рядом с ним — двое его дружинников, стоящих рядом с «Ландскнехтами» — легкими мехами поддержки и защиты. Он даже пожал ему руку и улыбнулся. Будущий чемпион академии, с главой его рода это уже согласовали и утвердили, а денежная благодарность за это лежит у него в сейфе. Следом еще парочка Одаренных из уважаемых семей с мехами им под стать — средние сорокатонники, только сошедшие с конвейера.

А дальше началась дрянь и рухлядь, которую даже на традиционный парад курсантов в городе выпустить нельзя. Старые, допотопные мехи со следами плохо сделанного ремонта, пятнадцати- и двадцатилетней давности. Корпуса во вмятинах, часть конечностей — в виде рук и ног — и вовсе от других мехов. И вот этим он должен командовать? А это вот учить⁈

По мере того как он шел, он хмурился все больше. Голова стала нещадно болеть, и хотелось закончить с этим цирком поскорее. Но когда он в самом конце строя увидел просто музейную рухлядь, его терпение подошло к концу.

— Это что за дерьмо? У нас тут скоро на телегах смотр проходить будут, закрепив к ней сверху самовар! Кто это к смотру допустил⁈ Вы куда смотрели? У нас здесь боевая часть! Я что, по-вашему, вот это говно должен в бой вести? Вашу мать! Кто таков? — рявкнул он на курсанта, стоящего рядом с мехом. — Чей ты? Какая семья настолько оборзела, чтобы на государственную службу отправлять такое? — он снова ткнул в сторону Рубаки.