— Cнова? — шепнула она удивленно. — Так сразу? Ты у меня первый такой.

Устроившись поудобнее на узком лежаке она призывно раздвинула ноги. Меня долго упрашивать не пришлось — я ринулся вперед.

Она упорхнула от меня под утро, поправив форму и слегка пригладив растрепанные волосы на голове. Проводив ее взглядом, я посмотрел в окно. Скоро будет светать, а спать не хотелось совершенно. Зато тело прямо клокотало от энергии. Мне хотелось прямо сейчас побежать на перегонки с едва ползущим поездом — и посмотрим еще, кто победит.

Убийство проводника, бурная ночь — все это клокочущей волной прокатилось по сознанию, вымыв из него хандру, давая энергию и силу к новой жизни. Я снова выжил, снова победил. Сохранил свою жизнь и взял трофеи.

Кстати, о них. Я вспомнил о бумажнике, взятом с тела. Еще одна улика, от которой стоит избавиться прямо сейчас. Его я нашел под столом — видимо, сброшенным туда моей партнершей в порыве страсти.

Быстро открыть. В отделении для банкнот бросилась в глаза тонкая пачка купюр, перевязанных бумажной лентой. Каждая из них была номиналом в пятьдесят рублей, а всего их было десять. Пятьсот рублей в одной стопке выглядит как аванс — и понятно, за какую работу. Что ж, Петр Ефимович продолжает исправно меня снабжать деньгами и проблемами. Ну ничего, рано или поздно аукнется тебе это, дорогой. Это не будет вечно игрой в одни ворота. А пока деньги врага отправляются к моим.

Кроме стопки денег, в бумажнике было еще сорок восемь рублей мелкими купюрами, какие-то бумажки с малопонятными записями, горсть медяков, которые я побрезговал брать. А потом по пальцам пробежала знакомая искорка, когда я исследовал отделения кошелька. Чуть надавив, нащупал утолщение, приглядевшись, увидел потайной карман. А в нем лежала большая золотая монета: одноглавый орел распахнул крылья над половиной мира, держа в клюве лавровую ветвь. Twenty dollars — написано было на ребре монеты. Американская, значит. Хранили, чтоб деньги в кошельке водились. Ну что ж, забавный, но полезный обычай. И вслед за ассигнациями она отправилась в мой кошелек. А старое портмоне проводника упорхнуло вслед за ним — в окно. На обочину дороги и жизни.

Раньше он выносил приговоры целым мирам, а теперь оказался в теле простого юриста на Земле и его практика — бои за алименты да тяжбы за парковку во дворе.

https://author.today/reader/591163

Меня разбудил стук в дверь — сильный и уверенный в том, что дверь откроют. Заспанно потянувшись, подошел к ней, широко распахнул и увидел на пороге жандарма в форме. Рядом с ним стояла пара солдат в серых шинелях, скучающе глядевших по сторонам.

— Господин Соболев? — уточнил полицейский.

Я молча кивнул.

— Можно документики? — попросил жандарм.

— А что происходит? — спросил я, открыв шкаф, достал из тулупа свой паспорт и протянул его полицейскому.

— Проводник пропал, — ответил тот, бросив на меня цепкий, колючий взгляд, явно оценивая, как я отреагирую на сказанное им.

— Какой еще проводник? — уточнил я, сохраняя спокойствие.

Меня такими фокусами не проймешь. Франц Иосифович хорошо научил меня владеть собой. Старый учитель Царскосельского лицея, за какие-то грехи сосланный в нашу глушь пожизненно. Много чего мне рассказал и поведал — больше у него все равно не было ни учеников, ни друзей, преподавать ему было запрещено. А отец считал, что образование мне нужно, и не только то, что дают в церковно-приходской школе. Скука старого преподавателя и мой пытливый ум дали кипучую смесь. Так что учил я историю вперемешку с географией, английский вместо французского — ибо он больше мне пригодится в жизни, по словам учителя, — а также этикет, сословные правила, законы, да и много чего еще, в том числе искусство владеть собой. Моя библиотека и любовь к книгам, кстати, достались мне по наследству от учителя, умершего год назад.

Мой паспорт тщательно изучают, даже просматривают через лупу, видимо, ища спецотметки подлинности. Затем очередь доходит до воинского предписания, выписанного мне в гарнизоне.

— А разрешение на оружие есть? — уточнил жандарм, выразительно глянув на мой монстробой.

— А зачем оно мне? — удивленно спросил я, протягивая руку за своими документами. — Я же дворянин. Согласно закону, имею право на владение и ношение личного огнестрельного оружия для защиты собственной жизни и достоинства. Это не пушка и не пулемет, запрещенные к владению.

— И грамотка титульная имеется? — уточнил жандарм, испытующе глядя на меня.

— В паспорте есть отметка о дворянском происхождении, — я указал в раскрытом документе нужную строку. — Но если хотите, могу предоставить и титульник.

Жандарм на секунду задумался, затем уточнил:

— Что-нибудь ночью слышали или видели?

Я отрицательно качнул головой:

— Я долго читал, а потом спал.

— А мне сказали другое, — жандарм снова взглянул на меня. — Утром господин Порохов видел, как официантка из вагона-ресторана выходила из вашего купе.

Я, немного смутившись, опустил взгляд и тихо буркнул:

— Есть вещи, о которых джентльмены не спрашивают друг у друга.

— И много взяла? — ухмыльнувшись, спросил жандарм.

Явно проверяет. Скорее всего, с Олей он уже говорил — что она сказала, я не знаю. Так что лучше тут не врать.

— Я вам сейчас в морду дам, — спокойно ответил я.

— А я вас арестую, — ухмыляясь, сказал жандарм.

— А потом отпустите, — все так же спокойно ответил я.

— Нападение при исполнении, — сказал тот, оценивающе смотря на меня.

— Оскорбление чести и достоинства женщины, — ответил я. — А также препятствование в исполнении воинского долга: я еду на учебу, вас от тварей защищать. Ты что, сам молодым не был? — перешел в наступление я. — Прорывы один за одним идут, твари целые деревни вырезают. Никто тебе не позволит боевого пилота по надуманным предлогам мариновать, скорее самого в комендантские роты направят. А мне разве что штраф будет да пожурят.

Жандарм еще раз оценивающе посмотрел на меня, затем на документы у себя в руке. Похлопав ими по ладони, он протянул их мне назад со словами:

— Значит, ничего не видел? Ну что ж, счастливого пути.

Козырнув, он развернулся и пошел дальше, уводя следом солдат.

— Ну что? — урядник взглянул на подчиненных, проводивших опрос пассажиров.

— Глухо, — безнадежно махнув рукой, старший из них устало зевнул.

Он только что прибыл с расследования поножовщины: пара ямщиков, перепившись, порезали друг друга, выясняя, чей рысак лучше. До этого он расследовал перестрелку в китайском квартале, а тут это еще — проводник, неведомо куда пропавший с поезда. Хотя почему неведомо?

— Он в Ужанихе выходил. Официантка из вагона-ресторана видела. И, видимо, там и остался.

Вначале он этим словам не поверил. Девчонка что-то крутила, врала — он хорошо умел чуять ложь, привык видеть за годы работы. Что-то она не договаривала. А потом, когда узнал, что ее видели возле купе Соболева, решил дернуть за эту ниточку, но она ни к чему не привела. Пацан уверенно себя вел, даже на провокации не повелся: не вилял, не крутил ничего, смотрел прямо. А что с девкой ночь провел? Ну, то дело молодое. Железнодорожное начальство это, конечно, не одобряло и могло за такое уволить — отсюда и нервозность и страх у официантки. То ли на пацана повелась, заскучав в дороге, а тот молодой, смазливый, то ли денег дал. Да наплевать — не его дело. Но теперь он в ее словах уже не сомневался.

— Это точно? — уточнил урядник, нервно покрутив ус.

Станция Ужаниха — это гиблое место. Рядом каторга, сам городок переполнен беженцами, которых дальше в большие города пускать нельзя. Местное отделение жандармов напоминало осажденную крепость, почти не контролируя обстановку, а сил и средств все не хватало навести там порядок.