Он жестом указал на двери в зал.

Я не двигалась.

Саша поднял пистолет чуть выше.

— Не заставляй меня портить момент раньше времени.

Момент. Вот как он это называл. Не преступление. Не ловушку. Не угрозу. Момент. Я медленно пошла вперёд.

Зрительный зал встретил меня холодом.

Старые кресла рядами уходили вниз к сцене. Некоторые были вырваны, некоторые перевёрнуты. Пыль висела в воздухе плотной серой дымкой. С потолка свисали остатки проводов. На сцене стоял одинокий деревянный стул.

И прожектор.

Настоящий старый прожектор, направленный прямо на центр сцены.

— Красиво, правда? — спросил Саша за моей спиной.

— Мерзко.

— Ты просто не ценишь символизм.

— Я ценю нормальность.

— Скучно.

Он подтолкнул меня к проходу между рядами.

— Вниз.

Я шла медленно, чувствуя его за спиной. Каждый шаг отдавался в коленях. В голове крутилась одна мысль: Паша найдёт. Паша должен найти.

И тут же другая: я сама просила его не вмешиваться, сама уехала, сама всё испортила.

Нет.

Я резко остановила эту мысль.

Нет.

Это не я устроила ловушку. Не я украла телефон. Не я направила оружие.

Ответственность должна лежать там, где ей место. На нём.

— Что, думаешь о Громове? — спросил Саша почти весело.

Я промолчала.

— Конечно думаешь. Ты же теперь вся такая правильная, взрослая, свободная. Только в голове всё равно он.

— Завидуешь?

Он больно схватил меня за руку и дёрнул вниз по проходу. Я оступилась, ударилась коленом о край кресла и едва не упала.

— Не нарывайся.

— А то что? — я сама удивилась своему голосу. — Убьёшь меня?

Саша остановился. Медленно повернул меня к себе.

— Нет, Машенька. Убить тебя — это слишком просто.

Он наклонился ближе.

— Я хочу, чтобы он посмотрел на тебя и понял: снова не успел.

У меня внутри всё стало тихо. Слишком тихо.

— Ты выбрал это место из-за Даши.

На секунду он перестал улыбаться. И этого хватило.

— Значит, знаешь, — сказал он.

— Знаю.

— Трогательно. Он поделился? Или ты сама раскопала?

— Это не твоё.

— Ошибаешься. Всё, что ломает Громова, теперь моё.

Я смотрела на него и впервые поняла масштаб. Это было не только обо мне. Саша хотел не вернуть меня. Не наказать за отказ. Не доказать свою любовь. Он хотел победить Громова. Через меня. Через Дашу. Через прошлое, которое сам не проживал, но решил использовать как оружие.

— Ты жалкий, — сказала я тихо.

Он посмотрел на меня так резко, будто я ударила его первой.

— Жалкий? — переспросил он.

В его голосе что-то изменилось. Слетела привычная насмешка, та самая мерзкая уверенность, с которой он до этого держался. На секунду передо мной стоял не человек с оружием, а мальчишка, которому наступили на самое больное место.

— Да, — сказала я. — Жалкий.

Саша медленно опустил руку с пистолетом. Не убрал. Просто опустил чуть ниже, будто ему вдруг стало тесно в собственной роли.

— Ты ничего не знаешь, Маша.

— Тогда расскажи, — сказала я. — Ты же для этого всё устроил? Чтобы тебя наконец-то услышали.

Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

— Умная стала рядом с ним?

— Я и до него не была дурой.

— Нет, была, — резко сказал он. — Вы все были. Ты. Она. Он. Особенно он.

Я замерла.

— Даша?

Саша перестал улыбаться окончательно.

Несколько секунд он молчал. В огромном зале это молчание казалось громче любого крика. Где-то сверху тихо скрипнула металлическая балка, но он будто не услышал. Смотрел не на меня — сквозь меня, куда-то туда, где старые кресла, пыль и провалившийся потолок вдруг стали для него не декорацией, а памятью.

— Она не была такой, какой он её запомнил, — сказал Саша глухо. — Не была маленькой бедной девочкой, которую все использовали. Даша была… — он запнулся, будто слово застряло. — Она была огнём.

Я не двигалась.

— Ты её знал.

Он посмотрел на меня.

— Знал? — повторил он тихо. — Я её любил.

Слова упали между нами тяжело.

Не громко. Не театрально. Но от них внутри всё похолодело.

— Ты?

— Да, я, — огрызнулся он. — Удивительно, правда? У Крота тоже могла быть жизнь. У Крота тоже мог быть человек, ради которого хотелось утром просыпаться.

Я сглотнула.

— Паша знал?

Саша рассмеялся. Коротко, зло.

— Громов? Конечно нет. Великий брат ничего не видел. Он вообще был хорош только в одном — смотреть поверх людей. Даша рядом с ним задыхалась. Он всё решал. Всё контролировал. Куда ей ходить, с кем общаться, что можно, что нельзя. Он называл это заботой.

Я сжала пальцы.

Слова били точно. Слишком похоже на то, что Саша пытался делать со мной. И от этого становилось ещё противнее.

— А ты, конечно, дал ей свободу?

Он медленно повернул голову ко мне.

— Я дал ей выбор.

— Нет, — сказала я. — Ты дал ей другую клетку.

Его лицо дёрнулось.

— Осторожнее.

— Что ты сделал с Дашей?

Саша молчал.

И по этому молчанию я поняла: ответ будет хуже, чем я думала.

— Скажи.

Он провёл ладонью по лицу, потом снова посмотрел на сцену, на старый прожектор, на ряды мёртвых кресел.

— Я познакомил её с людьми.

У меня сжалось горло.

— С какими людьми?

— С теми, кто мог дать ей то, чего не давал Громов. Ощущение, что она не просто младшая сестра. Не приложение к чужой фамилии. Не девочка, которую надо прятать дома. Она хотела быть нужной. Важной. Самостоятельной.

— И ты завербовал её.

Саша резко вскинул взгляд.

— Не говори так.

— А как говорить?

— Я не вербовал её, как вещь! — голос его сорвался. — Я не тащил её силой. Она сама хотела. Сама слушала. Сама спрашивала. Сама соглашалась.

— Потому что ты знал, на что давить.

Он шагнул ко мне.

— Я её любил.

— Ты её использовал.

— Нет!

Крик ударил по стенам и разлетелся эхом.

Он дышал тяжело. Пистолет снова поднялся, но теперь держал он его не как человек, который контролирует ситуацию, а как тот, кто боится собственного признания.

— Всё должно было быть иначе, — сказал он уже тише. — Она должна была просто помочь. Передать информацию. Провести людей. Отвлечь. Ничего серьёзного.

— В кинотеатр полный людей?

Саша закрыл глаза.

— Тогда всё уже вышло из-под контроля.

— Из-под твоего контроля?

Он посмотрел на меня. И в его взгляде впервые появилось нечто похожее на боль.

Настоящую.

От этого стало не легче.

— Она стала слишком самостоятельной, — сказал он. — Слишком много решила сама. Слишком поверила, что может всем доказать. Мне. Им. Громову. Себе. Я пытался остановить.

— Неправда.

— Правда! — рявкнул он. — Я пытался! Но она уже не слушала. Она говорила, что устала быть слабой. Что если сделает это, её наконец-то увидят. Она была уверена, что всё рассчитала.

— А потом Паша выстрелил.

Саша замер.

— Да, — сказал он тихо. — А потом Громов выстрелил.

Я смотрела на него, и куски складывались в страшную картину.

Не Паша разрушил всё первым. Крот. Крот подошёл к Даше. Крот нашёл в ней обиду. Крот дал ей людей, идею, чувство значимости. Крот толкнул её к краю, а когда всё сорвалось, выбрал самого удобного виноватого — того, кто нажал на спуск, чтобы остановить катастрофу.

— Ты привёл её сюда, — сказала я.

Саша сжал челюсть.

— Я не знал, что всё закончится так.

— Но закончилось.

— Он мог не стрелять.

— А ты мог не втягивать её.

Его лицо побледнело.

— Заткнись.

— Ты мог не делать из её боли оружие.

— Заткнись.

— Ты мог признать, что это ты начал цепочку.

Он шагнул ко мне вплотную и ударил.

Не кулаком. Ладонью. Но достаточно резко, чтобы голова дёрнулась в сторону, а во рту появился металлический привкус.

Несколько секунд я просто стояла, не веря, что это произошло.