Сетка у служебного въезда была разрезана.

Свежо.

Крот не слишком прятался. Он, наоборот, оставлял следы. Маленькие, аккуратные, достаточные для того, чтобы их нашли.

«Иди сюда, Гром. Я жду».

Паша прошёл через разрез, стараясь не задеть металл. Под ногами хрустнуло стекло. Он замер. Никаких звуков изнутри. Только город за спиной. Только машины, редкие голоса, жизнь, которая всегда продолжается рядом с чужой катастрофой.

Громов достал пистолет.

Не поднял. Не выставил перед собой. Просто держал низко, вдоль бедра, как держат инструмент, а не угрозу.

Он двигался вдоль стены, пока не дошёл до старой металлической двери. Она была приоткрыта. Разумеется. Он тихо толкнул её плечом. Петли скрипнули. Внутри пахло сыростью, старой краской и гниющим деревом. Света почти не было. Только узкие полосы падали через щели в стенах и выбитые окна. Паша вошёл и остановился, давая глазам привыкнуть.

Технический коридор.

Слева — бывшая кладовая. Справа — лестница вверх. Прямо — проход к сцене. Он сделал шаг. И снова услышал её. Не Машу. Дашу.

«Паша, не надо…»

Громов резко остановился и сжал зубы так сильно, что заболела челюсть.

Нет. Это не она. Это место. Это память.

Это Крот, который выбрал правильный нож и теперь ждал, пока лезвие дойдёт до кости.

Паша медленно вдохнул.

— Я здесь не за тобой, — сказал он почти беззвучно. — Я здесь за ней.

И пошёл дальше.

Маша

Старый кинотеатр оказался ещё хуже, чем я думала.

Здание выглядело не заброшенным, оно выглядело ожидающим.

Я остановила машину не у входа, а чуть дальше, как будто от этого могла что-то изменить. Руки дрожали. Телефон Ники молчал. Последнее сообщение пришло десять минут назад.

Я вытащила ключи из замка зажигания. Несколько секунд смотрела на них.

Пашина машина.

Пашин свитшот.

Пашин запах на ткани.

И моё идиотское решение уехать одной.

Если он меня найдёт, убьёт. Нет. Сначала спасёт. Потом убьёт. Я почти улыбнулась, но улыбка вышла кривой и сразу исчезла.

Воздух на улице был влажным. Небо низкое, серое. Где-то далеко гудел город, но здесь, за бетонным забором, все звуки казались приглушёнными. Будто я перешла не на другую территорию, а в другую реальность.

Калитка была открыта.

Я это заметила сразу.

И тогда окончательно поняла: меня ждали.

— Ника? — позвала я, войдя внутрь.

Голос прозвучал жалко. Слишком тихо для такого огромного мёртвого места.

Ответа не было. Я прошла по заросшей дорожке к главному входу. Стеклянные двери давно исчезли, остались только ржавые рамы. Под ногами хрустел мусор. На стене кто-то давно написал баллончиком: «ЗДЕСЬ НИКОГО НЕТ».

Очень хотелось верить.

Я вошла в холл.

Темнота внутри была не полной, но густой. Свет проникал сверху, через разбитые окна, ложился на пол пятнами. Справа виднелись кассы, слева — лестница на второй этаж. Прямо — двери в зрительный зал.

— Ника! — позвала я громче.

Тишина.

И потом — хлопок.

Я вздрогнула так сильно, что едва не вскрикнула. Хлопали не двери. Ладони. Медленно. Насмешливо.

— Всегда поражался, как быстро ты бегаешь на поводке чужой беды.

Я резко повернулась.

Саша стоял у лестницы, чуть выше меня, на третьей или четвёртой ступени. В тёмной куртке, с аккуратно уложенными волосами, будто собрался не в заброшенный кинотеатр, а на встречу, к которой долго готовился. Лицо спокойное. Даже довольное.

В руке он держал телефон. Никин.

Мне хватило одного взгляда на чехол с маленькой наклейкой в виде динозавра, которую наклеил Никита, чтобы внутри всё оборвалось.

— Где она? — спросила я.

Саша улыбнулся.

— Кто?

— Не играй со мной.

— Но ты же любишь игры, Маш. Особенно в спасательницу.

Я сделала шаг вперёд.

— Где Ника?

Он поднял телефон и помахал им.

— На работе, наверное. Или дома. Или уже бегает где-нибудь в панике, ищет свою игрушку. Честно говоря, не знаю. Я её не трогал.

Я замерла.

Сначала слова не дошли. Они будто ударились о сознание и не смогли пройти внутрь.

— Что?

— Не трогал, — повторил он с нарочитым терпением. — Не связывал. Не похищал. Даже пальцем не коснулся. Ну, почти. Пришлось немного задеть плечом, когда она выходила из аптеки. Но это не считается, правда?

Он посмотрел на телефон с таким видом, будто речь шла о забавной мелочи.

— Телефон сама плохо держала. Наша Ника вообще удивительно предсказуемая. Такая добрая, правильная овечка. Пароль, конечно же, день рождения Никиты. Ну кто бы сомневался? Слишком очевидно для такой овечки.

Меня затошнило. Не фигурально. По-настоящему.

Я прикрыла рот рукой, потому что на секунду показалось, что меня вывернет прямо здесь, на пыльный пол старого холла. Ники здесь нет. Никите ничего не угрожало.

Я сама приехала.

Сама.

Опять.

Саша смотрел на меня с удовольствием. Не скрывая. Он наслаждался каждым изменением на моём лице.

— Видишь? — мягко сказал он. — Даже заставлять не пришлось. Всего несколько сообщений, и ты уже здесь. Без Громова. Без мозгов.

Я подняла на него взгляд.

— Ты больной.

Он усмехнулся.

— Слабый аргумент. Ты врач, Маш. Могла бы точнее поставить диагноз.

— Я не психиатр.

— А жаль. Нам бы было о чём поговорить.

Я медленно отступила на шаг, стараясь не показывать, как сильно дрожат ноги.

— Я ухожу.

Саша чуть склонил голову.

— Нет.

Одно слово. Без крика, без угрозы. Но я остановилась.

Потому что в следующую секунду он достал пистолет.

Не резко. Не театрально. Просто показал, что разговор теперь проходит по его правилам.

— Ты ведь понимаешь, что я не для того столько готовился, чтобы ты развернулась в холле и ушла?

Я смотрела на оружие и пыталась заставить себя дышать.

В операционной я видела кровь. Рваные ткани. Открытые переломы. Видела, как человек умирает у тебя под руками, а ты продолжаешь делать всё, потому что паника — роскошь для зрителей.

Но когда пистолет направлен на тебя, вся медицинская теория становится бесполезной.

— Что тебе нужно? — спросила я.

— Наконец-то правильный вопрос.

Он спустился на одну ступень ниже.

— Мне нужно, чтобы ты перестала делать вид, будто ничего не произошло.

Я не ответила.

— Ты ушла от меня к нему.

— Я не была твоей.

Его лицо изменилось.

Немного.

Но достаточно, чтобы я поняла: попала.

— Повтори.

Я сглотнула.

— Я не была твоей, Саша.

Он медленно улыбнулся.

— А чьей была? Его?

— Своей.

Саша смотрел на меня несколько секунд. Потом рассмеялся. Негромко, почти устало.

— Господи, как же вы любите эти слова. «Я своя». «Я выбираю». «Я никому не принадлежу». Звучит красиво. Только почему-то каждый раз, когда становится страшно, вы всё равно ищете мужчину, который придёт и всё решит.

— Я пришла не за мужчиной. Я приехала за подругой.

— Которой здесь нет.

Он сказал это почти ласково и от этого стало больнее.

Я смотрела на него и вдруг ясно поняла: он не просто выманил меня. Он хотел, чтобы я увидела собственную ошибку. Хотел, чтобы мне стало стыдно. Хотел снова сделать меня маленькой, растерянной, виноватой.

Такой, с которой удобно.

— Ты не сильный, Саша. Ты просто подлый.

Он спустился ещё на ступень.

— Сильные тоже бывают подлыми.

— Нет. Подлость — это когда силы не хватает.

Он резко схватил меня за плечо и толкнул к дверям зрительного зала. Я не удержалась, ударилась спиной о стену и зашипела от боли.

— Я ведь могу перестать быть вежливым, Маш.

— Ты никогда им не был.

Он снова улыбнулся. Но теперь в улыбке не было довольства. Только злость.

— Идём.

— Куда?

— Туда, где всё должно закончиться.