Я закрыла глаза.

— Он убил Филиппа не из-за меня.

— Из-за меня.

Я сразу открыла глаза.

— Нет.

Паша смотрел спокойно, но я уже знала это спокойствие.

— Нет, — повторила я жёстче. — Не начинай. Он убил Филиппа потому, что сам выбрал убить. Не из-за тебя. Не из-за меня. Не из-за Даши. Не из-за любви. Он выбирал каждый раз.

Паша молчал.

— Скажи, что понял.

— Понял.

— Ты сейчас сказал как человек, который не понял, но решил не спорить.

— Очень точная диагностика.

— Громов.

Он выдохнул.

— Хорошо. Я услышал.

— Уже лучше.

Он смотрел на меня несколько секунд, потом вдруг тихо сказал:

— Я испугался.

Я замерла. Паша никогда не говорил это вслух. Почти никогда.

— Когда увидел, что машины нет, — продолжил он. — Сначала разозлился. Потом понял, что злость проще. А под ней…

Он не договорил.

— Что?

— Я снова был на мосту.

У меня перехватило дыхание.

— Только теперь не ты за перилами. А я на этой стороне и не знаю, успею ли.

Я не смогла сразу ответить.

Он смотрел на меня открыто. Без брони. Без привычного контроля.

— Паша…

— Я знаю, почему ты уехала. Но если ты ещё раз решишь, что исчезнуть — это способ меня защитить, я не выдержу.

— Кого-то мне это напоминает. – улыбнулась я. Но все равно ответила. Я не исчезну, — сказала я.

— Ты не можешь обещать, что не испугаешься.

— Не могу.

— Тогда обещай другое.

— Что?

— Что даже испугавшись, останешься в разговоре.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Это было сложнее.

— Обещаю, — сказала я. – и ты обещай.

Он кивнул.

— Спи.

— Не командуй.

— Прошу.

— Вот так лучше.

Я закрыла глаза.

Паша не отпускал мою руку.

И, наверное, именно поэтому я всё-таки уснула.

Проснулась я от голоса. Не Пашиного. Женского. Злого.

— Я сказала, мне надо к ней.

— Посещения с восьми утра, — устало ответила медсестра.

— Мне всё равно, у меня стресс.

— У всех стресс.

— У меня больше.

Я открыла глаза.

Свет в палате был приглушён. За окном уже светлело, серое утро медленно просачивалось через стекло. Паша сидел в кресле рядом с кроватью, голова откинута назад, глаза закрыты. Одну мою руку он всё ещё держал в своей.

На нём лежала больничная простыня. Кто-то, видимо, пытался сделать его пребывание здесь менее абсурдным.

В коридоре голос Ники стал ближе:

— Я врач. Почти местная. У меня тут связи.

— Какие связи? — спросила медсестра.

— Вон та ненормальная в палате.

Я тихо засмеялась.

Паша открыл глаза мгновенно.

— Что?

— Ника.

Он прислушался.

— Господи.

— Впусти её, пока она не взяла отделение штурмом.

Паша встал, аккуратно положил мою руку на одеяло и открыл дверь.

Ника ворвалась в палату с пакетом, стаканом кофе и лицом человека, который уже успел поругаться с половиной больницы.

— Ты жива? — спросила она.

— Доброе утро тоже подойдёт.

— Не заслужила.

Она поставила пакет на тумбочку.

— Тут еда. Нормальная. Творог, булочка, банан, кофе без сахара для него, кофе с молоком для тебя, но тебе пока нельзя, поэтому я выпью сама.

— Очень щедро.

— Я после вчерашнего имею право на эгоизм.

Паша взял свой кофе.

— Спасибо.

Ника посмотрела на него.

— Я не тебе принесла. Просто знала, что если ты не выпьешь кофе, будешь ещё мрачнее.

— Всё равно спасибо.

Она махнула рукой. Потом села на край моей кровати и стала серьёзной.

— Он пришёл в себя.

Я поняла сразу.

— Саша?

— Да. Ненадолго. В реанимации. Под охраной. Коллега говорил с человеком из полиции. Там всё плохо, но стабильно плохо.

Паша поставил стакан кофе на подоконник.

— Что именно?

— Позвоночник повреждён. Операция была ночью. Ноги под большим вопросом. Врачи ничего не обещают.

Я смотрела на одеяло. Внутри снова возникла пустота.

— Он говорил что-нибудь? — спросила я.

Ника кивнула.

— Пытался. Попросил адвоката. И ещё… — она посмотрела на Пашу. — Сказал, что Громов его столкнул.

В палате стало тихо.

Паша даже не изменился в лице.

Но я почувствовала, как воздух вокруг него стал холоднее.

— Нет, — сказала я.

Ника сразу повернулась ко мне.

— Я знаю.

— Я видела. Он сам отпустил руку.

— Маша, я знаю.

— Я дам показания.

— Дашь, — сказала Ника. — И я дам. И Константинов даст. Там, оказывается, были камеры снаружи и какая-то запись у людей Громова. Не всего, но достаточно, чтобы показать, кто кого пытался вытащить.

Паша медленно выдохнул. Я только сейчас поняла, что он всё-таки ждал возможности, что прошлое повторится даже здесь: он снова окажется человеком, который держал оружие, держал чужую жизнь, а потом должен доказывать, что не хотел смерти.

Я протянула ему руку.

Он подошёл.

— Я видела, — сказала я снова.

— Знаю.

— Нет. Запомни.

Он посмотрел на меня.

— Я видела.

Паша накрыл мою руку своей. Ника отвернулась к окну.

— Так, я сейчас расплачусь, а мне нельзя. У меня тушь не водостойкая, потому что я думала, что еду просто в больницу, а не в финал вашей личной трагедии.

Я хмыкнула.

— Ника.

— Что?

— Спасибо.

Она повернулась.

— За что?

— Что приехала.

— Я бы ещё вчера приехала, если бы не твой драматичный побег.

— Я знаю.

— И за телефон прости.

— Нет.

— Маш…

— Нет. Не бери мою привычку. Она плохая.

Ника смотрела на меня несколько секунд.

Потом кивнула.

— Ладно.

— Правда ладно?

— Нет. Но я делаю вид, что расту как личность.

Паша взял кофе с подоконника.

— Получается убедительно.

Ника прищурилась.

— Ты мне не нравишься всё меньше.

— Это прогресс?

— Не обольщайся.

Мы почти улыбнулись все трое. И в этом «почти» было больше жизни, чем во всех красивых словах за последние сутки.

Дверь в палату снова открылась.

На этот раз вошёл Константинов. Без стука.

— У вас здесь приёмная комиссия? — спросила Ника.

— Доброе утро, Вероника, — сухо сказал он.

— Я не давала разрешения обращаться ко мне по имени.

— Учту.

Он посмотрел на Пашу.

— Нужно поговорить.

Паша кивнул.

— Здесь.

Константинов перевёл взгляд на меня.

— Разговор касается её тоже.

— Тем более здесь, — сказал Паша.

Константинов не стал спорить. Сел на свободный стул, положил на колено папку.

— Крот жив. Состояние тяжёлое, но говорить он уже пытается. Врет предсказуемо. Сказал, что ты столкнул его. Сказал, что Маша сама приехала, потому что хотела поговорить. Сказал, что пистолет был не его.

Ника фыркнула.

— А телефон мой сам к нему пришёл?

— Примерно так он и будет строить линию.

Я почувствовала усталость.

— Он же признался. Про Дашу. Про меня.

— На словах, — сказал Константинов. — Но часть слышали люди. Часть попала на запись.

Паша поднял взгляд.

— Какую часть?

— Достаточную, чтобы заинтересовались старым делом по Даше. И его связями.

Паша застыл.

— Старое дело закрыто.

— Дела иногда открываются, когда появляется человек, которому выгоднее говорить, чем молчать.

— Крот не будет говорить.

Константинов усмехнулся.

— Крот уже начал. Только пока врёт. Но он в плохом положении. Физически, юридически и психологически. Если он поймёт, что его прежние связи от него откажутся, начнёт торговаться.

— И сдаст тех, кто стоял за Дашей? — спросила я.

Константинов посмотрел на меня.

— Возможно.

— А если нет?

— Тогда сядет за то, что есть сейчас. Убийство животного, угрозы, незаконное оружие, похищение телефона, выманивание, нападение, попытка убийства или причинение тяжкого вреда — юристы уточнят. Плюс старые эпизоды, если всплывут.