Ника тихо сказала:

— Пусть всплывут.

Паша молчал. Я видела, что для него это не облегчение. Пока нет. Слишком много лет он жил с одной версией своей вины, и невозможно за одно утро взять и поверить в другую конструкцию прошлого.

Константинов закрыл папку.

— Но есть проблема.

Паша поднял глаза.

— Какая?

— Ты.

— Я?

— Ты слишком близко к делу. Оружие, личный мотив, старое дело с Дашей, конфликт с Кротом, Маша. Тебя будут дёргать. Много. Некрасиво.

Паша спокойно кивнул.

— Пусть.

— Не строй из себя камень. Тебя будут провоцировать.

— Пусть.

— И её тоже, — Константинов кивнул на меня.

Паша напрягся.

— Нет.

— Да, — холодно сказал Константинов. — Её особенно. Потому что она была с Кротом в отношениях. Потому что она приехала сама. Потому что он будет пытаться сделать из неё нестабильную женщину, которая запуталась между двумя мужчинами.

Меня передёрнуло.

— Какая мерзость.

— Это ещё мягкий вариант, — сказал Константинов.

Паша сделал шаг вперёд.

— Я не позволю.

— Ты не сможешь запретить адвокатам делать свою работу.

— Смогу.

— Нет, Громов. Не сможешь. И если начнёшь давить, сделаешь хуже.

Паша сжал челюсть.

Я взяла его за руку.

— Он прав.

Он посмотрел на меня.

— Маша.

— Нет. Он прав. Это будет. Значит, надо не запрещать, а готовиться.

Константинов посмотрел на меня с новым выражением. Почти уважительным.

— Хорошо.

— Не надо так радоваться, — сказала я. — Я всё равно вас не люблю.

— Переживу.

Ника подняла руку.

— А меня будут трогать?

— Да, — сказал Константинов. — Телефон ваш.

Ника побледнела, но кивнула.

— Понятно.

— Никиту лучше пока не светить. Минимум информации. Охрана у дома будет.

— Охрана? — переспросила она.

Паша сказал:

— Да.

— Я не просила.

— Я тоже не спрашивал.

Ника открыла рот, но я перебила:

— Ника.

Она посмотрела на меня.

— Не спорь хотя бы здесь.

— Ненавижу, когда вы оба правы.

Константинов поднялся.

— Тогда отдыхайте. Допрос официально — после выписки. Неофициально с вами ещё поговорят сегодня. Коротко.

Он направился к двери, но Паша остановил его:

— Константинов.

Тот обернулся.

— Что?

— Спасибо.

В палате стало тихо.

Константинов смотрел на него несколько секунд.

— Не привыкай.

— Не планировал.

— И ещё, Громов.

— Что?

— Если Крот выживет окончательно, он будет пытаться достать тебя словами. Через Дашу. Через Машу. Через всё, что найдёт. Не ведись.

Паша ничего не ответил. Константинов ушёл. Ника проводила его взглядом.

— Неприятный человек.

— Да, — сказал Паша.

— Но полезный.

— Да.

— Бесит.

— Очень.

Я закрыла глаза.

— Мне кажется, я хочу спать ещё сутки.

— Спи, — сказала Ника. — Мы пока поругаемся шёпотом.

— Не надо.

— Ладно, громко не будем.

Паша сел рядом, а Ника устроилась в кресле у окна.

Несколько минут никто ничего не говорил.

И вдруг я поняла: мне спокойно.

Не хорошо. Нет. До «хорошо» было далеко.

Но спокойно.

Паша рядом. Ника рядом. Крот жив, но больше не невидим. Его имя, его поступки, его ложь вытащили на свет. Он больше не мог ползать под землёй и делать вид, что не существует.

А я больше не была одна с чужим телефоном, чужой угрозой и своим вечным чувством вины.

Я повернула голову к Паше.

— Ты поедешь домой?

— Нет.

— Я буду спать.

— Я посижу.

— Ты тоже должен поспать.

— Потом.

Я вздохнула.

— Упрямый.

— Взаимно.

Ника из кресла сказала:

— Господи, вы идеальная пара. Оба невыносимые.

Я улыбнулась.

Паша наклонился ко мне и поправил одеяло.

— Спи, мышка.

— Не называй меня так при свидетелях.

— Поздно, — сказала Ника. — Я всё слышала. Буду использовать.

— Предательница.

— Овечка, — напомнила она и тут же помрачнела. — Хотя нет. Это слово теперь бесит.

Я открыла глаза.

— Он сказал это, чтобы унизить тебя.

— Знаю.

— А на самом деле ты первая поняла, что телефон украли.

Ника посмотрела на меня.

— Не сразу.

— Но поняла.

— И что?

— Значит, не овечка.

Она молчала пару секунд.

Потом тихо сказала:

— Спасибо.

Я кивнула.

Паша взял мою руку. И под звук дождя, под тихое дыхание Ники у окна, под его тёплые пальцы в моей ладони, я впервые за сутки позволила себе закрыть глаза без ощущения, что за этим обязательно последует удар.

Сон пришёл не сразу. Но пришёл. А когда я проваливалась в темноту, мне показалось, что где-то очень далеко снова прокатился гром.

Не страшный. Не предупреждающий. Просто гром. После которого всегда наступает воздух.

Почти восемь месяцев спустя я научилась просыпаться от тишины. Раньше тишина всегда настораживала. Она казалась паузой перед ударом, той самой секундой, когда тело уже знает, что сейчас случится что-то плохое, а разум ещё не успел придумать оправдание. Теперь тишина была другой.

Дом за городом просыпался медленно. Сначала щёлкала система отопления, потом где-то внизу лениво начинал урчать чайник, потом за окном оживали птицы, слишком громкие для приличных существ. Иногда в коридоре скрипела половица — Паша ходил так тихо, что нормальный человек не услышал бы, но я уже знала его шаги.

Я лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, и несколько секунд не открывала глаза. В комнате пахло свежим бельём, кофе и дождём. За окном было серое утро, мягкое, влажное, без резкости. Где-то далеко глухо ворчало небо. Гром. Я не вздрогнула.

Вот это, наверное, и было главным изменением.

Не то, что я переехала к Паше. Не то, что моя зубная щётка давно стояла рядом с его в стакане. Не то, что половина шкафа теперь была занята моими вещами, хотя я всё ещё иногда делала вид, что «это временно». Даже не то, что я научилась оставлять телефон на кухне и не проверять каждые пять минут, не написал ли кто-то страшное.

Главное было в том, что гром перестал означать беду. Он просто был. Как дождь. Как утро. Как Паша внизу, который, судя по звукам, опять пытался приготовить завтрак так, будто кормит не женщину, а роту голодных бойцов.

Я открыла глаза и посмотрела на потолок.

Почти восемь месяцев. Иногда мне казалось, что всё случилось вчера. Старый кинотеатр. Пыль. Пистолет у виска. Рука Паши, вытянутая в пустоту. Глухой удар тела о бетон. Сирены. Ника, которая била меня по плечу и плакала одновременно. Больничная палата. Его голос: «Я люблю тебя, Маша».

А иногда казалось, что это было в другой жизни.

Наверное, так и было. Та жизнь закончилась не в тот момент, когда Крота вынесли из кинотеатра. Не когда я дала показания. Не когда следователь в третий раз попросил меня повторить, как именно Саша держал оружие и что именно говорил о Даше. Она закончилась позже.

Когда я однажды проснулась в этом доме и поняла, что не хочу уезжать.

Впервые за очень долгое время слово «дом» не вызывало желания спрятаться.

С Крота начался долгий, мерзкий процесс. Сначала он пытался врать.

Говорил, что Паша его столкнул. Что я приехала сама. Что никакого оружия не было. Что телефон Ники оказался у него случайно. Что Даша была не завербована, а «сама всё решила». Что он вообще никого не заставлял, не угрожал, не манипулировал — просто «оказался рядом». Слушать это было почти физически противно. Но ложь хороша только тогда, когда вокруг неё темно. А вокруг Крота наконец включили свет.

Записи. Показания. Старые связи. Люди Константинова, которые вдруг начали говорить быстрее, чем раньше. Кто-то спасал себя. Кто-то пытался свалить всё на мёртвых. Кто-то на Крота. Крот, поняв, что его прежние покровители от него отказываются, начал сдавать всех подряд.