Её руки — теневые, сотканные из тьмы — потянулись ко мне. Я чувствовала их холод даже через зеркало.

— Вернись ко мне, Лин. Стань мной. И мы сожжем этот мир дотла. Вместе. Как в детстве. Помнишь?

Я помнила.

Это было самым страшным. Я помнила, как сидела на крыше башни, смотрели на звезды, и темная половина говорила: «Мы будем править, Лин. Мы будем самыми сильными. Потому что у нас есть мы. Обе — свет и тьма». Я помнила, как она защищала меня от старших ведьм, которые смеялись над моей худобой и слабой магией. Я помнила, как она плакала в ту ночь, когда мать умерла, и шептала: «Не оставляй меня. Ты — единственная, кто у меня есть».

Я помнила всё.

И это знание жгло сильнее её магии.

— Ты выбрала это сама, — прошептала я, и голос мой стал тверже. — Ты сама вырезала меня. Сама решила, что любовь — это слабость. Сама убила мать Ксева. Сама уничтожила его друга. Я не выбирала это. Я просто хотела любить. И меня за это наказали.

В ее алых глазах мелькнуло что-то. Не удивление. Не гнев. Что-то другое. То, что она прятала сто лет.

— Ах, Лин. Ты всё такая же наивная. Думаешь, я не помню? Думаешь, я не чувствовала, как ты плакала в башне? Как звала меня? Как просила вернуться? Я всё чувствовала. И каждую ночь я смотрела на твои сны и думала: «Может, хватит? Может, вернуть её? Может, не нужна мне эта сила, если я больше никогда не почувствую тепла?»

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было зла. Была только усталость. Бесконечная, вековая, выжженная.

— Но я не могла. Потому что если бы я вернула тебя, я бы стала слабой. А слабых убивают. Ты помнишь, что сделала Алиенора с теми, кто ослушался? Ты помнишь, как горели сестры, которые пытались сбежать? Я не хотела гореть. Я хотела быть сильной. Чтобы меня боялись. Чтобы никто никогда не посмел причинить мне боль.

— А теперь? — спросила я, и в голосе моем не было страха. Только боль. Такая же древняя, как её. — Теперь ты сильная. Все тебя боятся. Что ты чувствуешь?

Она молчала. Долго. Так долго, что я почти поверила — она исчезла.

А потом тьма в зеркале шевельнулась, и я увидела её настоящую.

Не монстра. Не Пожирательницу Снов. Просто женщину. Усталую, одинокую, с лицом, которое когда-то было моим, и с глазами, в которых не осталось ничего, кроме боли.

— Ничего, — прошептала она. — Я не чувствую ничего, Лин. Уже сто лет. И это… это хуже, чем боль. Хуже, чем смерть.

— Тогда вернись, — сказала я. — Вернись ко мне. Станем снова одним целым. Хватит бежать. Хватит убивать. Давай просто… попробуем быть снова. Вместе. Как в детстве.

Она смотрела на меня, и в её глазах что-то дрогнуло. Надежда? Страх? Я не знала. Я вообще перестала что-либо понимать.

— Поздно, — наконец выдохнула она. — Поздно, Лин. Я зашла слишком далеко. Слишком много крови. Слишком много смертей. Меня нельзя простить.

— Я не прощаю, — ответила я. — Я просто… я просто хочу, чтобы ты перестала быть одна. Как я. Как мы. Мы — одно целое, помнишь? Ты и я. Свет и тьма. Сила и слабость. Без тебя я — ничто. Без меня ты — монстр. Давай попробуем быть просто… людьми.

Она замерла. А потом её лицо исказилось.

— Нет, — прошипела она, и в её голосе вернулась та древняя, ледяная сила. — Нет. Я не стану слабой. Я не вернусь в эту клетку. Я — Пожирательница Снов. Я — та, кого боятся короли и драконы. И я не позволю какой-то жалкой девчонке…

Она рванула ко мне. Сквозь зеркало, сквозь границу миров, сквозь ту хрупкую стену, которая отделяла ее от моего тела.

Я закричала.

***

Боль была мгновенной. Она врывалась в меня, как ураган, сметая всё на своём пути. Мои мысли, мои чувства, мою любовь. Мила внутри меня завизжала и спряталась куда-то в самую глубину, а я осталась одна. Наедине с той, кто когда-то была мной.

— Ты слишком слаба, сестра, — шептала она, заполняя каждую клетку, каждую частицу моего существа. — Всегда была слаба. Любила этого конюха, позволила Алиеноре себя уничтожить. Сто лет сидела в башне и даже не попыталась вырваться. Ты никто. Ты ничто.

— Неправда. Нет, — прошептала я, но голос мой был едва слышен даже мне.

— Неправда? Тогда докажи. Скажи этому дракону, что любишь его. Скажи, что готова умереть за него. Скажи, что он — твой мир. Посмотрим, как он на это отреагирует. Посмотрим, сможет ли бастард принять ведьму. Сможет ли простить убийцу своего друга.

Она толкнула меня куда-то вглубь, а сама встала во весь рост — в моём теле, моими руками, моими губами.

— Ксев, — произнесла она. — Ксев, посмотри на меня.

Я чувствовала, как он замер за моей спиной. Как его руки сжались на моей талии, а сердце забилось быстрее. Он не понимал. Не мог понять. Для него это была я. Та же внешность, тот же голос, та же метка на запястье.

— Помнишь, как ты просил меня о пощаде? — спросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Помнишь, как стоял на коленях и умолял отпустить твоего друга? Как я смеялась, а он рассыпался в прах у тебя на глазах?

— Лин? — голос Ксева дрогнул. — Лин, что с тобой?

— Нет, милый. Не Лин. Я — та, кто убила твою мать. Та, кто уничтожила Эдриана. Та, кто заслужила твою ненависть. А твоя Лин… она слаба. Она спряталась. Как всегда. Она не сможет тебя защитить. Не сможет спасти. Только я. Я — твоя судьба. Твоя истинная. Твое проклятие.

Она рассмеялась, и смех этот разорвал тишину на тысячи осколков.

Я билась где-то внутри, пыталась вырваться, но она была сильнее. Сильнее меня. Сильнее Милы. Сильнее всех нас. Сто лет силы, сто лет магии, сто лет чужих снов и жизней — всё это давило на меня, душило, стирало в порошок.

— Знаешь, принц, — она склонила голову к плечу, и я почувствовала, как его руки дрожат, — а ведь твоя Лин думала, что сможет меня спасти. Что я просто устала. Что мне нужно тепло и любовь. Какая наивность. Какая глупость. Ты же знаешь, что таких, как я, не спасают. Их уничтожают. Или они уничтожают всех.

— Верни её, — голос Ксева стал низким, вибрирующим драконьей мощью, опасным. Я чувствовала, как внутри него закипает драконья ярость, как рвется наружу пламя. — Верни Лин. Сейчас же.

— Или что? Убьешь меня? Попробуй. Только помни — это тело твоей истинной. Убьешь меня — убьешь ее. А без неё ты… что ты, принц? Бастард. Запасной. Никто. Ты без нее — тьма. Как я. Как все мы.

Она снова рассмеялась, и в этом смехе было всё. Боль. Злоба. Отчаяние. Тоска по тому, что было потеряно сто лет назад.

— Я могла бы тебя полюбить, — вдруг сказала она тихо, и в её голосе не осталось прежней насмешки. — Если бы была другой. Если бы Алиенора не вырвала из меня всё живое. Если бы я не стала монстром. Ты красивый, Ксев. Сильный. Настоящий. Таким был и твой друг. Я помню его лицо, когда он умирал. Он не боялся. Смотрел на меня и улыбался. Сказал: «Прости её. Она не виновата. Она просто хочет быть сильной». Дурак. Как и ты.

— Заткнись, — прошептал Ксев, и в его голосе я услышала боль. Такую острую, что она пронзила даже меня, сквозь её тьму. — Заткнись, тварь.

— Заставь меня, дракон. Сделай это. Убей меня. Или… — она повернулась к нему, и я почувствовала, как её руки скользят по его груди, — или возьми. Как брал её. Как брал меня в своих снах. Ты ведь хотел меня. Всегда хотел. Даже когда ненавидел.

Она прижалась к нему всем телом, и я закричала. Изнутри. Беззвучно. Потому что не могла смотреть, как она делает это — в этом теле, этими губами, этими руками.

— Я чувствую тебя, принц, — шептала она, проводя пальцами по его щекам. — Твоё желание. Твою боль. Твою любовь. Да-да, любовь. Ты любишь её. Эту жалкую девчонку, которая даже не может постоять за себя. Ты любишь, и это делает тебя слабым. Как меня когда-то. Как всех нас.

— Ты не она, — вдруг сказал Ксев. Тихо. Спокойно. Так спокойно, что я испугалась. — Я знаю. Я чувствую разницу. Она пахнет иначе. Она… она не смотрит на меня с такой ненавистью. Даже когда я ужасен.