— Знаешь, — тихо сказала Мила, — а ведь он прав. Это звучит как приговор. Для него.

— А для меня?

— А для тебя — как шанс. Может быть, единственный. Потому что пока он связан с тобой, он тебя не убьет. А там... кто знает?

Я промолчала. Потому что она была права. И это знание грело где-то в груди, несмотря на холод каменных стен и тяжесть цепей.

***

Ночь наступила быстро. Или не быстро — я снова потеряла счет времени. Редиска принесла мне кусок сыра, украденный где-то на кухне, и мы делили его в темноте, прислушиваясь к шагам наверху.

А потом связь дернулась. Сильно, болезненно, вырывая меня из реальности.

Он звал меня. Не словами — самой своей душой. И я провалилась.

***

Мы были в его покоях. Я узнала эту комнату — видела ее обрывками в его воспоминаниях, когда связь обострялась. Большая кровать с балдахином, камин, в котором догорали дрова, на столе — недопитое вино и разбросанные свитки.

И Ксев. Стоял посреди комнаты, смотрел на меня, и в его глазах горело то, от чего у меня подкашивались ноги и пульсировал низ живота.

— Зачем ты здесь? — спросил он хрипло.

— Ты позвал, — ответила я. — Ты всегда зовешь. Даже когда не хочешь.

— Сейчас хочу, — выдохнул он, делая шаг ко мне. — Проклятие, хочу. Каждую ночь. Каждую минуту. Это сводит с ума.

— Я знаю.

— Знаешь? — Ксев усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты даже не представляешь, ведьма, каково это — хотеть ту, кого должен ненавидеть всей своей душой. Чувствовать её запах, её тепло, её... всё... и не иметь возможности ни убить, ни отпустить.

— Представляю, — прошептала я. — Потому что чувствую то же самое.

Ксев замер. Секунду. Две. А потом рванул ко мне, схватил в охапку и прижал к стене так сильно, что я вскрикнула.

— Тогда к чему эти игры, а, ведьма? — прорычал он мне в губы. — Зачем притворяться, что мы можем сопротивляться?

— Не знаю, — выдохнула я. — Наверное, потому что это единственное, что у нас осталось. Выбор. Иллюзия выбора.

— К черту выбор. Пошло оно всё в бездну, — сказал он и поцеловал меня.

Это был не тот поцелуй, как в прошлом сне. Не нежный, не изучающий. Это было яростное, голодное, безжалостное обладание. Его язык ворвался в мой рот, и я застонала, вцепилась в его рубашку, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда.

Ксев подхватил меня на руки, бросил на кровать и навис сверху, пожирая глазами. В свете догорающих углей его лицо казалось темным, опасным — жесткие скулы, сжатые челюсти, и глаза... Боже, эти глаза. В них горело всё — ненависть, желание, отчаяние и жаркая страсть.

— Разденься немедленно, — приказал он.

Я могла бы возразить. Могла бы напомнить, что я все-таки дама, а он принц и правила этикета для него и писали. А ведет он себя хуже портового забулдыги. Но вместо этого я просто стянула с себя то жалкое подобие платья, в котором меня держали, и осталась перед ним абсолютно голая. Дрожащая. Ждущая его приказов.

Ксев смотрел. Долго, жадно, не отрываясь. А потом его руки легли на мою грудь — сначала осторожно, будто пробуя, а потом сжал так, что я вскрикнула.

— Тише, — прошептал он, наклоняясь. — Тише, ведьма. Сейчас я буду тебя трахать. Долго. Пока не услышу, как ты рыдаешь от наслаждения. Поняла?

Я кивнула, не в силах говорить.

Его губы нашли мою грудь. Он кусал — не больно, но так, что по телу разбегались мурашки, и сосал, и водил языком, облизывал словно десерт, пока вершинки не стали твердыми как камешки. Его руки блуждали по моему телу, сжимая бедра, раздвигая ноги, исследуя каждую складку, каждую впадинку.

— Какая же ты сладкая, — выдохнул он мне в живот, спускаясь всё ниже. — Пахнешь так, что я схожу с ума.

Я застонала, запрокинув голову, когда его пальцы нашли меня в сокровенном месте. Мокрую, горячую, готовую для него. Он водил ими медленно, дразняще, не давая того, чего я хотела, и от этого хотелось выть.

— Пожалуйста, Ксев — выдохнула я.

— Что пожалуйста, маленькая дрянь? — усмехнулся он, поднимая голову. Его глаза горели в темноте, как у зверя. — Скажи. Ну же! Я хочу слышать.

— Пожалуйста... возьми меня. Я хочу тебя. Бери меня всю!

Он зарычал — довольно, победно — и резко перевернул меня, поставив на колени. Я оказалась в коленно-локтевой позе, абсолютно открытая, уязвимая, и это возбуждало до дрожи.

— Так и будешь стоять, ведьма, — сказал он, проводя рукой по моей спине, по ягодицам, раздвигая их. — А я буду брать тебя. Снова и снова. Пока не забудешь, как тебя зовут. Пока не останется ничего, кроме меня.

Ксев вошел сразу. Резко, глубоко, наполняя меня до самого предела. Я закричала — не от боли, от полноты ощущений, от того, что это наконец случилось. Принц двигался во мне грубо, жестко, и каждое движение отдавалось где-то в затылке сладкой судорогой.

— Кричи, ведьма, ори так, как будто я пытаю тебя, — прохрипел он, хватая за волосы и заставляя запрокинуть голову. — Я хочу слышать как ты кричишь подо мной. Стонешь, извиваешь. Ну же, давай!

Я обернулась и посмотрела в его безумные, прекрасные глаза, в которых не осталось ничего, кроме меня. А потом его пальцы с головы скользнули мне в рот.

— А теперь бери их, — выдохнул он, и я послушалась, обводя языком его пальцы, посасывая их в такт его движениям. Это было безумно. Это было грязно. Это было так правильно, что я захлебывалась от нашего желания.

Ксев двигался во мне, его пальцы двигались в моем рту, и этот двойной ритм сводил с ума. Я чувствовала, как нарастает волна, как всё тело превращается в одну сплошную точку напряжения, готовую взорваться.

— Давай, — прошептал он, отпуская меня и хватая за бедра, вбиваясь глубже, быстрее, яростнее. — Кончи для меня, ведьма. Покажи, как хорошо тебе от того, что тебя трахает твой враг.

И я кончила. С криком, с рыданиями, разлетаясь на миллион осколков. Ксев последовал за мной, в последний момент выйдя и излившись мне на спину, с хриплым, звериным стоном, в котором было всё — и облегчение, и отчаяние, и боль.

Мы рухнули на кровать, тяжело дыша, переплетенные, мокрые от пота. Его рука всё ещё лежала на моей талии, пальцы гладили кожу, будто не могли остановиться.

— Это был сон, — прошептал Ксев в тишину. — Просто сон.

— Знаю, — ответила я. — Но почему тогда я чувствую вкус тебя на губах?

Он замер. Повернулся, посмотрел на меня. В его глазах был ужас. Такой же, какой я чувствовала внутри себя.

— Потому что это реально, — сказала я за него. — Всё реально. Мы реальны. И нам это не снится.

Мы проснулись одновременно.

Я — на холодном полу своей камеры, с бьющимся сердцем и вкусом его губ. Он — в своей постели, с моим запахом на коже и моими стонами в ушах.

И на моем запястье, ещё ярче сиял маленький зеленый дракон. Точь-в-точь как у него на гербе. Метка Истинной. Навсегда.

— О, Великая Мать, — выдохнула Мила. — Что это было?

— Горячие объятия ненормального дракона. Просто больного на всю голову.

— И теперь мы с этим психом на всю жизнь? Навсегда? И даже развод не попросить?

— Угу

— Нет, он, конечно, хорош, но хочется как-то понежнее, по-романтичнее.

— Не знаю, Мила. Мне нравится его темп.

Мила зашлась в смехе, я тоже подхватила. А потом я посмотрела на зеленого дракона, пульсирующего в такт моему сердцу. На метку, которая связала меня с этим психом, как говорила моя подруга по телу, неразрывно. На проклятие, которое оказалось даром. Или дар, который оказался проклятием.

— Жить, похоже, точно будем, — ответила я. — Наверное, жарить дракон нас собрался не на огне. Будем надеяться, что он когда-нибудь перестанет меня ненавидеть. Или я перестану его хотеть. Что-то из этого.

— А если нет?

— Тогда будем гореть вместе. Как и положено Истинным.