— Прекрасно. Только вот одно непонятно. На каком основании ты не дашь развод? У нас нет рабства, у нас свободная страна, и запретить мне развестись с тобой не может даже президент.

— Лика, хватит нести бред. Если я сказал, что развода не будет, значит, его не будет. И лучше просто подчинись пока. И слушай меня.

— Пока? Что значит — пока? Пока я тебе нужна для чего-то? Пока ты не можешь меня устранить? Бред сейчас несешь ты, и я отказываюсь это понимать и в этом участвовать! И жить с предателем я не буду!

— Будешь. Если хочешь вообще жить.

Наверное, после этих слов я должна испугаться и сдаться, но почему-то именно сейчас мне не страшно и я настроена на борьбу.

— Ты мне угрожаешь?

— Я тебя спасаю.

Спасает? Мне хочется кричать. Спаситель хренов. Разрушил мою жизнь, всё сломал. За что?

Я была верна, я его поддерживала, старалась быть тылом, помогать во всем. Детей его растила, воспитывала, занималась домом, старалась, чтобы мою семью окружал комфорт, удобство. Всё это я делала для них, не для себя. Вернее, не только для себя, а для них в первую очередь.

Чтобы мой муж, приходя с работы, мог расслабиться, чтобы тут с нами ему было хорошо. Хорошо здесь и сейчас. В своей родной семье.

Мне казалось, что Кирилл это ценит. Что ему нравится, как устроена наша семейная жизнь. Ему нравилось то, как я украшаю квартиру к праздникам — тогда мы еще жили в квартире. Когда задумались о переезде в дом — он задумался, это была его идея и желание — Кирилл мне предложил заняться выбором дизайна интерьера.

Я даже сама пошла на курсы, мне хотелось понять, почему нужно делать так, а не по-другому. И эти знания я потом успешно применила, причем я уволила трех дизайнеров, которые хотели втюхать нам ширпотреб и дешевку за бешеные деньги. С четвертым дизайнером я работала так много и плотно, что он предложил мне войти в долю и помочь с другими проектами. Я, кстати, с парой домов ему таки помогла. Но, увы, Кирилл узнал и попросил меня больше этим не заниматься.

Не запретил! Именно попросил! Объяснил почему, привел аргументы.

Да, я его услышала. Поняла, что жена крупного бизнесмена и будущего политика не может работать вот таким образом.

— Если тебе нравится дизайн, давай я куплю тебе агентство, готовый бизнес, и занимайся как тебе угодно! Но быть в подмастерьях у какого-то непонятного типа…

Эх, я зря тогда отказалась! Я ведь могла и сама раскрутиться и взять на работу того, как выразился мой Александров, “непонятного типа”, который, кстати, очень далеко пошел, и его компания лучшая в нашем округе. Если бы я тогда поступила мудрее, сейчас бы мне не пришлось судорожно сжиматься, опасаясь, что за мной придут санитары. И не пришлось бы считать деньги, понимая, что на личном счете завтра может оказаться зеро. И не пришлось бы соображать, куда пойти, потому что идти мне, по сути, некуда.

И делать пока нечего.

Пока.

Потому что не знаю, что там себе навоображал мой муж, какая муха его укусила, что случилось с его мозгами. Но точно понимаю, что пороть горячку я не могу. Не должна.

Если сейчас я начну лихорадочно собирать вещи и попытаюсь уйти из дома, взяв с собой сына, меня попросту переедут катком под названием гнев Александрова.

С него станется реально вызвать санитаров, или какое-нибудь светило науки психиатрии, чтобы доказать, что я “невменько”.

Что я, не знаю, что ли, как это делается?

Увы, я в курсе.

Была у нас тут в коттеджном объединении печальная история. Только там жена изменила мужу, переспала со всей охраной в доме. Он узнал, никаких скандалов устраивать не стал. Ей что-то подмешали, у нее немного поехала крыша, а дальше — дело техники. Частная клиника, серьезные препараты, и вот уже яркая красавица Ксюша — овощ, пускающий слюни.

К счастью, ее смог спасти один из парней, охранник, с которым якобы она изменяла. Потом выяснилось, что измен не было, ее подставили. Но как филигранно было сработано!

Я боюсь, что и со мной будет так. Только с одной разницей. Нет у меня спасителей.

Думаю так и вспоминаю Рафаэля. Хитрый лис. Крутился рядом. Зачем? Помочь?

Или утопить? Поверить в желание протянуть руку помощи так просто! И так легко потом оказаться на кладбище несбывшихся надежд, полностью потерянной, сломанной. Но надо всё-таки решить, что с ним делать.

Думаю об этом, машинально помешивая кофе в чашке. Да, да, я всё еще сижу за столом.

Муж дал мне понять, что разговор окончен, и вернул дочь властным окриком. Она вернулась как ни в чем не бывало, и теперь они о чем-то разговаривают тихо, устроились у штатива с фото.

Поднимаю глаза и вижу — Стася снимает меня.

Зачем?

Зачем ей понадобилось фото или видео такого формата? Я в черном сижу за столом одна. Что это значит?

— Зачем ты это делаешь?

— На память фоткаю. Хочу запомнить тебя такой вот. Потерянной.

— Что?

— Странно, что ты так сильно скорбишь по умершему дяде Валериану. Не сказать, чтобы ты его особенно любила. Или мы с папой чего-то не знаем, а, пап?

Стася смеется, а я отмечаю, что смех у нее какой-то неестественный и не очень приятный. И вся она сейчас так сильно мне неприятна, я не могу поверить, что всего несколько часов назад я искренне любила эту девочку и думала о ней как о самом близком мне человеке.

Как она могла воткнуть мне нож в спину? Как? За что?

— Станислава, ты уже начинаешь заигрываться. Мы ни в чем не подозреваем нашу маму и не обвиняем, поняла? Мы любим ее. У нас всё прекрасно, да, малыш?

Малыш?

Не знаю, что происходит со мной в следующую секунду, но эти их реплики просто что-то взрывают во мне, я резко встаю, делаю два шага и окатываю стойку с кольцевой светодиодной лампой, в центре которой закреплен смартфон дочери, горячим кофе.

Кирилл и Стася настолько ошарашены, что пялятся на меня во все глаза. Мы застыли в немой сцене, и во мне борются два чувства — ликование и подсознательный страх. Я ликую, потому что восстала против тирании. Не включилась в игру. Не стала безропотной куклой. Я испортила их планы. Все эти “идеальные” постановочные кадры, которые были нужны черт пойми для чего.

Я не дала использовать свое лицо и не сыграла нужную роль в спектакле.

Но в то же время я боюсь, ведь не знаю, что будет дальше.

Я не дура и понимаю, что испортила сам гаджет, но снимки остались в облаке, и чисто технически их запросто достанут и будут использовать. Так что всё, чего я добилась, это показала, что не буду танцевать под чужую дудку. Мной крутить не получится!

Но я всё равно дезориентирована. Не знаю, что последует за моей выходкой.

И я боюсь за сына! Боюсь, что он пострадает, ведь он встал на мою сторону.

И неизвестно, чем это грозит моему мальчику.

В любом случае стресс настолько вымотал меня, что я просто молча выхожу из столовой, и меня, на удивление, никто не останавливает. Когда-то близкие мне люди начинают бурно ругаться, а я даже не слушаю, что именно они говорят.

В голове шум, вакуум, там со свистом стреляют пули. Мне больно, мне холодно, боль не дает логически думать и выстраивать пути отступления.

Зато на первый план выходит материнский инстинкт. Я иду к сыну в комнату, по мере приближения слыша глухие удары, и тяжелую, какая-то мрачную музыку, а когда открываю дверь, застаю его напротив стены. Максим агрессивно кидает тяжелый баскетбольный мяч в сетку под потолком, и тот долбится об пол. Из колонки звучит просто какофония звуков.

Сперва сын меня не видит, и я успеваю застать его растерянный вид, дрожащие губы, но, как только он понимает, что я оказалась в комнате, перестает кидать мяч, а лицо его становится строгим. И таким взрослым. Не верится, что еще недавно он был малышом и нуждался во мне.

Сейчас это совершенно независимая личность, отдельная от меня, от своего отца. Он сам по себе. Со своими мыслями, планами, видением мира.