Смотрю на сына, который на самом деле сильно взволнован.

Черт, снова всё идет не так. Если честно, я даже близко не представлял масштабов треша, который ждет меня. Ждет всех нас.

Если бы Лика не увидела то, что увидела… Если бы она поступила правильно.

Сам понимаю, что это нереально, я прекрасно знал, что будет Армагеддон. Но, столкнувшись с ним, понимаю — всё еще хуже, чем я рассчитывал.

— Мама… мама в клинике и очень хочет тебя видеть, надеюсь, что она будет в порядке.

Я говорю это не для того, чтобы вызвать сочувствие или снисхождение, просто нужно воссоздать полную картину происшествия.

Полиция всё равно всё выяснит, скрывать нет смысла. Но мне бояться нечего, потому что никакого жестокого обращения действительно не было. Правда, доказать это будет сложновато. Картина на самом деле получилась неприглядная, если смотреть со стороны.

Дорога, парень, родители, охрана. Свидетели происшествия есть, но свидетели — мои люди, их показаниям могут не поверить.

Черт, как же я вляпался. Ох, Лика, Лика!

— Как мама? — пугается еще сильнее Максим. — Я могу к ней поехать?

— Если тебя отпустят, — отвечаю сыну, стараясь сохранять спокойствие.

— Со мной правда никто жестоко не обращался. Можно я поеду с отцом в больницу? — Макс обращается к сотруднику, но тот смотрит с укором.

— Подождите, молодой человек, что значит, не было жестокого обращения? А о чем эти граждане сейчас пишут заявление? Или ты отца увидел и испугался? Скажи нам правду, Максим. Черт! — ругается он, когда его речь прерывает звонок внутреннего телефона, допотопного аппарата с диском и скрученным проводом. Какое-то время говорит по телефону, отвечает сухо и односложно, ругается про себя, потом грохает трубку на аппарат. — Мне срочно нужно отойти. Начальство вызывает. Ждите здесь! Никто никуда не уходит. Витя, проследи, — наказывает своему напарнику, тот безразлично кивает, продолжая заниматься собственными документами.

— Мы можем отойти и поговорить наедине? — я тут же пользуюсь отсутствием полицейского и обращаюсь к спасителю моего сына.

Он соглашается и отходит со мной в сторонку. Правда, сказать, что здесь есть место для конфиденциального разговора, сложно. Комната не больше пятнадцати метров, мы тут все как шпроты в банке. Так что говорим вполголоса.

Знакомимся еще раз. Он представляется Михаилом и рассказывает свою версию произошедшего, а я делюсь своей. Потом достаю бумажник.

— Вы заберете заявление, если я выплачу вам компенсацию за доставленное беспокойство?

Михаил смотрит на купюры так, словно они отравлены, не скрывает, как он оскорблен.

— Нам мальчик всё рассказал! У вас не получится откупиться, господин Александров! Уберите, — выплевывает, кидая пренебрежительный взгляд на портмоне. — Вы нас не купите!

— Да-да, — его полная супруга поднимается с места и решительно выставляет вперед подбородок. — Я уже почти всё написала и собираюсь пустить это заявление в ход. У вас в семье абьюз, пусть нужные органы занимаются! Если нужно поехать в опеку, то мы с Мишей готовы.

— Валя, угомонись, но я поддерживаю, кстати, — это он говорит уже мне.

Максим в это время не сводит с меня взгляда. В его глазах и вина, и обида, и в то же время решимость идти до конца, и злость. Всего понамешано. Уверен, он жалеет о том, как далеко всё зашло, но единственным виноватым считает меня. И может быть, даже по привычке боится получить наказание, но злость на меня сильнее. Оно и понятно. Он же мать защищает.

Ну ясно.

Деятели, мля. Борцы за справедливость, япона мать.

Хотел же по-хорошему, но, видимо, придется, как всегда, по-плохому.

— Вообще-то, я сам могу заявление написать, о том, что моего сына похитили, — говорю четко и отрывисто, не отрывая от них глаз, чтобы уяснили до конца, с кем они связались. — Это вы его увезли неизвестно куда. Он вам, между прочим, всё что угодно мог наплести, а вы и уши развесили! А ты, Макс, чем в полицию ехать с незнакомыми людьми и байки им рассказывать, лучше бы подумал о том, что мать из-за тебя в больницу загремела. Она же за тобой, дураком, побежала и под машину попала! Ты вообще осознаешь, что ты наделал?

— Мама? Под машину? — Вижу, что парня трясёт, но делать нечего. Пусть знает правду и осознает тяжесть вины, это случилось именно из-за него!

— Не надо нам угрожать! — не унимается Григорьев, зараза, подбирается, выступает вперед. — Мы теперь видим, как вы общаетесь с сыном. Мальчик запуган!

— Ты запуган? — перевожу взгляд на сына, давая ему возможность по-хорошему завершить наконец всю эту катавасию.

Мне вот все эти разборки накануне выборов кабздец как не вовремя!

Не хватает еще, чтобы была огласка во всех СМИ и чтобы наше имя трепали любители желтых сплетен. Конечно, рычаги давления есть, и глотки я всем заткну, но это время и бабки. Бабки, которых у меня сейчас тупо нет.

Моя семья вместо того, чтобы поддержать — пытается закопать. Да, не спорю, я накосячил, не стоило мне вот так связываться с Крис, но разве у меня был выход?

Если бы я мог всё объяснить Анжелике…

Сыну я точно сейчас не втолкую, что его выходка сейчас не к месту.

Жалко, что Максим этого не понимает, и не поймет, а при этих людях я ему вряд ли смогу это всё объяснить, даже если бы попытался, кто знает, стал бы он слушать.

Максим ничего не отвечает на мой вопрос, и я вижу, что он окончательно запутался. Хотя вряд ли его слова что-то бы изменили. И всё же я делаю последнюю попытку. Он должен понять, что ему дома ничего не угрожает и я не причиню ему никакого вреда.

— Макс, чем быстрее мы тут разберемся, тем быстрее поедем в больницу к маме. Она там одна и очень о тебе переживает.

— Вы снова давите на него, — заявляет Михаил, который с какого-то перепугу решил, что ему по зубам тягаться со мной. Придурок.

Никто и никогда не указывал мне, как обращаться с собственным сыном! Вся эта ситуация бесит до зубовного скрежета. Я ведь знаю, что один мой звонок — и всё разрешится в мою пользу, эта парочка спасателей Малибу еще и сама за решетку сядет. Только из благодарности к ним за то, что сына на дороге подобрали, я держусь в клетке спокойствия и вежливости. Хотя так и хочется гаркнуть на Макса, чтобы шел со мной, а этим двоим посоветовать не соваться в чужие дела.

За моей спиной скрипит дверь, и я оборачиваюсь, уверенный, что вернулся полицейский, но вижу тонкую женскую фигурку.

Сука…

Я едва не произношу это вслух. Очень хочется.

Как же я ненавижу эту дрянь! За всё!

За то, что она сделала со мной.

Сука… Мразь… Змея…

Подумать только, я ведь считал ее просто красивой дурочкой. Девочкой, у которой оказалось сладко между ног, поэтому Лозицкий повелся! И Валериан сам так говорил — сладкая моя кошка, дурочка моя, смеялся, мол, простите старика, но должны быть у человека свои слабости. Если бы он знал, к чему эти слабости приведут!

И кто на самом деле стоит за его сладкой киской.

И то, что огромная, с таким трудом выстроенная империя может рассыпаться, как карточный домик.

Старому козлу уже по хрену, он почил в бозе. А вот мне теперь расплачиваться за всё.

Сука.

— Привет, дорогой.

— Крис… — единственное, что выговариваю, глядя на любовницу.

Она вся в черном — у нее ведь траур! И эта сучка знает, что черный ей идет, подчеркивает бледность лица, большие глаза, пухлый, ненатуральный рот.

Да, Крис выглядит роскошно, и ясно, что она провела у зеркала бессчетное количество часов, прорабатывая свой образ вдовы до мельчайших деталей.

Даже шляпка-таблетка с вуалью наличествует, правда, смотрится она в дешевом, скудно обставленном полицейском участке очень инородно. Но не думаю, что Крис это сильно беспокоит.

— Добрый день, — здоровается она со всеми присутствующими. Обводит взглядом тесную комнатенку.