— О, я полностью в своем уме, Кир, и у меня всё просчитано. Ты даже не представляешь, — цедит она сквозь зубы, вырывая свое запястье из моего стального захвата, глаза сверкают гневом, — не зли меня, не советую. А то я подумаю, что ты играл со мной и продолжаешь любишь свою старую женушку. Если так, то ты очень пожалеешь. Ты знаешь, — шипит как змея, стоя ко мне невероятно близко, — кто первый пойдет под раздачу. Отгадай с трех раз…

Я не успеваю среагировать, как она со сверхъестественной способностью к перевоплощению вдруг разворачивается к кому-то, кто подходит к нам. Не сразу узнаю этого человека. А когда узнаю, накрывает тошнотворный страх.

— О, малышка, — мурлычет рядом Крис, пока я чуть не вырываю с треском давящий ворот, украшенный бабочкой.

Задыхаюсь уже, а когда присматриваюсь, так вообще дух из меня выбивает.

Рядом стоит моя дочь, но не знай я, что это она, не узнал бы.

Сжимаю кулаки до хруста, перебарывая в себе желание схватить дочь за волосы и утащить эту размалеванную куклу домой. Во что она вообще вырядилась?

Короткое красное платье держится на честном слове. Нет ни ворота, ни лямок, грудь лежит в лифе платья как на подносе. Убил бы ублюдка модельера, который создал этот шлюший наряд.

— Тебе не холодно, Стась? — изрекаю прохладно, обдавая ее гневным взглядом.

Дочь, расцеловавшись с Крис, достает телефон, чтобы сделать совместное селфи.

— Па-а-ап, не будь таким занудой. Тебе что-то не нравится? Тут все так одеты.

— Все эскортницы, да. Мне не нравится, когда моя дочь выглядит как продажная девка.

— Фу, папа, ты просто ничего не понимаешь в моде, — закатывает она глаза. — Мы с Крис после этой скукоты пойдем в клуб. Правда же? — смотрит как Крис как на всё готовая собачка.

Та подмигивает мне и наклоняется к Стасе, что-то шепчет ей на ухо, они хихикают, как две гиены. Меня так и подмывает растащить их. Но пока я наблюдаю.

— Да, моя дорогая, конечно поедем. Мамочка же не может бросить доченьку скучать одну, да? — Крис тянет это так томно, притворно, мерзко.

Душит меня.

Хочется сорвать бабочку, вздохнуть полной грудью и…

Поворачиваюсь на шум голосов, раздающихся у входа, и каменею от гнева и боли.

Лика. Моя Анжелика! Невероятно красивая в обтягивающем бархатном платье цвета алого вина, ее декольте скромнее чем у Стаси в разы, но внимания привлекает, уверен, гораздо больше. Строгая прическа, сдержанный макияж.

Она королева.

Моя королева.

Вот только ее король сегодня не я.

Лика входит в зал под руку с Рафаэлем Ростоцким.

— Сука, — шипит Кристина. — Какая сука! Она же тебя переиграла, ты понимаешь это? Переиграла! Вырядилась как…

— Закрой рот, Крис, ты говоришь о моей жене.

— Неужели? Когда ты вспомнил о том, что она твоя жена?

— Я помнил всегда.

— И когда трахал меня в кабинете, на столе Валериана? Тоже помнил? — Крис мерзко хихикает. — Да, дорогой, похоже, ты всё потерял сейчас. Репутацию, жену, надежду на мандат. У тебя осталась я одна, понимаешь?

Да, понимаю.

И понимаю, что ради спасения Лики мне реально сейчас нужен развод.

Взгляд жены упирается в наше трио.

Я, Кристина, Стася.

Смотрит спокойно, не выдавая эмоций на прекрасном лице.

А скотина Ростоцкий смотрит нахально, с превосходством. Словно хочет сказать — что, проиграл?

Да, я проиграл.

Битву.

Но не войну!

Я еще поборюсь за свое имя, за свою семью, за свою любовь, за свою женщину.

Лика

Едва мы с нарядным Ростоцким входим в богато украшенный банкетный зал, как мой взгляд сам по себе сразу находит Кирилла с Кристиной. Напарываюсь на них глазами и в соляной столп превращаюсь, как жена Лота, увидевшая гибель Содома и Гоморры в геенне огненной.

Господи…

Сколько еще раз я буду шокирована тем, что мой муж спит с этой наглой молодой девкой? Почему это каждый раз ощущается как кипяток, ошпаривающий мою кожу и до нутра прожигающий? Почему?

Мое сердце давно должно поверить. Принять. Очерстветь. Стать куском камня.

Но мне снова больно, как в тот самый первый раз, когда я на похоронах престарелого Лозицкого услышала мерзкие похабные стоны, которые издавала наглая девка под моим мужем.

Свой гнев, свою ненависть заталкиваю внутрь, только крепче сжимаю руки, что покоятся на локте моего спутника, а он ведет взглядом в мою сторону, его бровь вопросительно поднимается. В глазах вопрос.

И вот зачем он смотрит? Что хочет понять? Неужели неясно, что со мной?

Зачем он меня сюда привел? Зачем? Я же спросила перед тем, как мы вышли из того мрачного дома, так похожего на склеп. Вернее, даже раньше, еще до того, как приехали люди навести мне марафет, привезли гору платьев на выбор, туфлей, нижнего белья и драгоценностей, так много, как будто дорогой бутик ограбили.

Тогда я еще подумала, что Ростоцкий имеет средства и готов их тратить.

Так вот я спросила, зачем же мне показываться столичной публике, зачем светиться. Зачем замужней женщине, жене будущего депутата, выставлять себя напоказ с другим мужчиной. Зачем привлекать внимание?

Рафаэль лишь пожал плечами и тихо вздохнул, выглядя до раздражения невозмутимым.

— Ты же понимаешь, что Кристина прикончила Лозицкого? Это факт, который надо доказать.

Меня уже воротит от одного упоминания этой девицы, поэтому я лишь киваю, чтобы Рафаэль продолжал.

— Она не погнушается избавиться и от тебя, думаю, объяснять не надо, чем ты мешаешь.

Меня начинает трясти, когда я слышу это, а он продолжает:

— Надежда только на то, что ее покровителю очень не понравится публичный скандал, если жена будущего избранника народа вдруг погибнет. Ты ничем не болеешь, а значит, твоя смерть была бы скоропостижной.

Дергаюсь, всхлипнув, ноги несут меня на улицу, неважно, что там холодно, я прямо в капроне выталкиваю себя наружу, выбегая на крыльцо дома, чтобы хлебнуть свежего воздуха, которого так отчаянно вдруг стало не хватать. Когда мой неожиданный помощник стал так обыденно рассуждать о способах моего умерщвления.

Он встает за моей спиной грозной скалой, но молчит, дает мне прийти в себя.

Ветерок студит кожу, я замерзаю, но внутри горю от ярости, от желания расквитаться со всеми, кто раскачал эту смертельную карусель, дав ей ход.

— Продолжайте, — упрямо стиснув зубы, делаю разворот, снова встречаясь глазами с Ростоцким.

— Ты уверена, Энджи? Пойдем в дом, тут холодно.

— Я слушаю. Так что? Мы придем туда как ни в чем не бывало. Кристина увидит меня — и что? Есть план? Какой он?

Мрачная улыбка ползет по красивым губам Ростоцкого, он выглядит очень уверенно, и это дает хоть какую-то надежду, что их с Альбертом Лозицким план хоть чего-то стоит.

Сейчас, когда мы оказались в эпицентре Содома и Гоморры и я застыла рядом с этим совершенно посторонним человеком, я уже ни в чем не уверена. Мой мир пошатнулся, а все ориентиры сбились, и мне ничего не остается кроме того, чтобы жить одним моментом, секунда за секундой, минута за минутой.

Вот Рафаэль делает вальяжный шаг, утягивая меня как на буксире. Я передвигаю ноги, и ощущение такое, что к ним привязаны пудовые гири. На лице у меня словно восковая маска, которая держит лицо в гримасе улыбки.

Стараюсь не смотреть на мужа и Кристину, но четко знаю, что они следят за мной, за каждым шагом.

Господи, больше всего на свете я хочу убежать, сорвать с себя это роскошное платье и забиться в какой-то уголок, рыдать, проклинать судьбу, рвать на себе волосы, но вместо этого я, с по-королевски ровной осанкой, прохаживаюсь по залу.

Я должна спасти себя, сына и… Да, и Стасю тоже, я уверена, что именно Крис виновата в том, что моя милая, ласковая девочка стала такой, и я спасу из лап этой твари и дочь тоже.

Идет какая-то презентация. Мероприятие не связано с политикой, никто не толкает предвыборные речи, здесь нет избирателей, это сборище светской тусовки, куда люди пришли развлекаться. Сквозь звуки классической музыки до меня доносятся разговоры и смешки. Мужчины что-то бубнят, женщины тараторят, смеются. Кто-то даже посылает мне приветствие, а потом замирает, обнаружив, в какой странной компании я пришла.