Злюсь на сильных мира сего, к коим захотел примкнуть мой муж.

Это они играют по-крупному, стремясь к каким-то мифическим победам, завоеваниям, выигрышу. Они хотят денег, власти, роскоши, ради чего готовы на многое, на очень-очень многое. Готовы поступиться честностью, благородством, преступить черту.

Ростоцкий сказал, что все знали, что делает мой муж, но также он заметил, что я не дура. Так что я прекрасно понимала, что происходит. Кирилл погнался за хорошей жизнью, потому что хотел и мог. Потому что он достигатор. Потому что не соглашался никогда довольствоваться малым.

А я не остановила его. Да и могла бы?

Разве стал бы он слушать? Разве такие, как Кирилл Александров, властные альфачи с зубодробильным самомнением, слушают хоть кого-то? Скорее, сказал бы, что это всё для нас, для нашей семьи, для будущего наших детей.

Зажмуриваюсь, удерживая крупные слезы возле глаз, не хочу плакать.

Не хочу!

И жалеть себя не хочу, и оплакивать наш брак с Кириллом, которому однозначно пришел конец. Хочу во всем разобраться, да, и сохранить жизни. В первую очередь Максима. Но всё же мне интересно, какую роль играет во всей этой истории Рафаэль.

Вспоминаю, как он сказал, что он друг. А я считала его конкурентом мужа, по крайней мере, как-то Кирилл обмолвился, что, мол, Ростоцкий палки в колеса вставляет, но как там было на самом деле, кто же знает?

Может, он мне наконец расскажет?

Он привозит меня на окраину города, в загородный дом — двухэтажное строение с покатой крышей за крепким каменным забором.

Глушит машину, обращает на меня взгляд.

— Об этом месте никто не знает. Здесь ты сможешь отдохнуть.

— И сюда ты приведешь Максима? Привезешь же?

Он морщится снова от этого вопроса, а я не вижу смысла называть его на “вы”, поэтому перешла на “ты”, и также я не вижу смысла в этой таинственности.

— Лика… Я же сказал, что мальчик с отцом, твой муж не позволит случиться ничему плохому.

— У тебя нет детей, да?

Он меняется в лице, вижу, как сжимает кулак, скрывая свое напряжение.

— Нет.

Почему я слышу в этом коротком слове боль? Не важно. Не мое дело.

— Я не могу ни о чем думать кроме своего сына. Он должен быть рядом. И не говори мне успокоиться и верить, что с Кириллом он в безопасности, сам же сказал, дело жизни и смерти. Вытащил из больницы, сказав, что там меня могли убить, а Кирилл даже не поставил охрану. О чем это говорит?

Ростоцкий тихо хмыкает, в глазах поблескивает удивление. Чему он удивляется? Думает, что я настолько не в себе, что плохо слышала, что он мне рассказал? Да я вообще забыла о своем сотрясении, плюс мне укол сделали, я полна решимости всё разузнать и выработать план действий. Ненавижу быть несведущей. И ненавижу бездействие и беспомощность. Мне не двадцать, чтобы с тихой робостью заглядывать в рот крутым мужикам, обличенным властью. По большому счету, мне надо учиться самостоятельно решать все свои проблемы.

— Всё не совсем так, как ты думаешь. Насчет Кирилла и охраны.

— А как же?

— Это тебе, конечно, лучше у него спросить.

— Ты издеваешься?

— Нисколько. Поверь, если бы он мог, всё бы рассказал, а если не рассказал, значит оберегал тебя.

Оберегал. Не знаю, смеяться мне или плакать. Я была уверена, что мы во всем откровенны с Кириллом. Хотя, положа руку на сердце, разве хотела я вникать в большие “мужские” дела? Разве я вникала в схемы, в которых, как сказал Ростоцкий, знали чуть ли не все? Вот, взять хотя бы ту же Кристину! Она в курсе всех мужских дел, да? А я?

Я привыкла закрывать глаза на то, что делает мой муж.

Дозакрывалась!

Теперь для Александрова в порядке вещей держать меня в неведении.

— Он ничего не рассказывал, и вот мы имеем, что имеем, — развожу руками. — Скажи, почему ты подошел ко мне тогда, во время похорон?

“Давай, давай, Кристина, еще, вот так, девочка моя, еще…”

Снова и снова раздаются во мне слова, въевшиеся в подкорку.

Интересно, что слышал Рафаэль? Он слышал стоны Крис и подначивая моего мужа? Знал об их связи?

— Я сказал, что хочу по-дружески помочь.

— Ты не похож на альтруиста, прости, — замечаю со здоровым скептицизмом. — Я не верю в бескорыстную помощь. У всего есть цена.

Ростоцкий молчит какое-то время, потом ухмыляется. Его глаза говорят лучше слов — я угадала.

— Ты назовешь свою цену?

Лика

— А если моя цена — ты?

Смотрю на Ростоцкого, глазами хлопаю. Что он имеет в виду? О чем он говорит? Он ведь меня совсем не знает, зачем ему я? В качестве кого?

Его рот искажает усмешка.

— Давай пройдем в дом, Энджи. Там поговорим.

Энджи, он называет меня так, как уже давно никто не называл. Когда-то давно так мне говорил Кирилл, очень давно. Еще в те времена, когда я была на стажировке. Тогда, когда на корпоративе Кирилл обратил на меня внимание и хотел заняться сексом.

Рафаэль же тоже примерно в то время работал с Лозицким, если я ничего не путаю. Так?

Мне кажется, тогда еще они нормально общались, дружили. Что потом пошло не так?

Лозицкий приблизил Кирилла, стал ему доверять. Рафаэль ушел в тень, занялся своим делом, сначала не так успешно.

Ростоцкий завидовал Кириллу? Вспоминаю, что как-то давно мой муж говорил об этом.

Завидовал тому, что Кир проворачивает большие дела с Лозой, а сам Рафа топчется на месте, довольствуясь малым.

Да, именно так говорил Кирилл.

Может, Рафаэль вовсе не помощник? Может быть, я зря ему доверилась?

Поднимаюсь по ступенькам. Дом уже не кажется мне симпатичным. Он мрачный и старый. Дом на окраине. На отшибе. Если я буду кричать — кто услышит?

Дверь открывается с протяжным скрипом. Почему-то мне чудится, что тянет могильным холодом.

— Не бойся, Лика, всё будет хорошо.

Я не могу сказать, что я не боюсь.

Но меня морозит. Во что я ввязалась?

— Проходи, скорее.

Он буквально затаскивает меня в дом, хватая за локоть.

Вскрикиваю, потому что дверь закрывается и мы остаемся во мраке.

— Черт… Не могу найти выключатель, пошли дальше, в комнату.

В доме пахнет затхлостью, сыростью. Тут явно давно никто не живет. Мне хочется вернуться на улицу, сбежать отсюда, ругаю сама себя за то, что ввязалась в эту авантюру.

И Кирилла ругаю тоже. Всё это из-за него!

Его игры!

Отпустил бы меня и всё! Если ему так нужна эта стерва Крис… Я бы не стала мешать, и имущество его мне не нужно. Ничего не нужно, только мой сын.

И моя жизнь.

Жизнь, за которую сейчас очень страшно.

Мы заходим в комнату. Здесь тепло, пламя в камине беснуется, от него жар, свет и аромат приятный. Но всё равно внутри у меня ледяная пустыня.

И страх.

Потому что я вижу, что в кресле у камина сидит человек.

Это мужчина. Пожилой мужчина.

Он поворачивается, и мне кажется, я схожу с ума.

— Лозицкий?

— Где моя жена? Где ваша пациентка, я вас спрашиваю?

Понимаю, что бесполезно, скриплю зубами. Черт…

Что за…

Врач смотрит на меня уныло. Ему плевать. Как будто каждый день пропадают пациенты из платных палат.

— Что на камерах? — спрашиваю безопасников, которые уже подключились к поискам. Мы уже в кабинете охраны, на большом экране показывается запись.

— В палату к ней зашел доктор, лица не видно, вышла с ним.

— Это я вижу. Дальше?

— Дальше всё.

— Что всё? — выхожу из себя, бесит, орать готов. — Вышла куда? Делась потом куда?

— Шеф, я нашел.

Один из моих людей выводит изображение на экран.

— Одна из камер зацепила, остальные не работали.

Лика садится в машину. С ней мужчина, которого я сразу узнаю.

Ростоцкий.

Как же он так лоханулся? Сам за ней пришел. Данные с камер не убрал.

Или… или хотел, чтобы я увидел? Узнал?

Сука…

Достаю телефон.

Естественно “абонент не абонент”.