Стенки коридора тряхнуло. По серебристой поверхности побежала крупная дрожь, и я услышал сквозь неё тяжёлое, загнанное дыхание Серебряного. Магистр выдыхался.

— Серебряный, ещё минуту! — крикнул Грач снаружи. — Одну минуту, магистр!

— Стараюсь… — процедил Серебряный сквозь зубы.

Стенки коридора начали сжиматься. Медленно, неумолимо. Мост закрывался. Серебряный терял контроль.

Фырк взвизгнул.

— Двуногий! Шевелись! Я не могу держать тебя вечно! Ты весишь, как бегемот!

И тут, снаружи, сквозь сужающиеся стенки, пробился ещё один голос.

— Илюша… — Вероника. Хриплый, сорванный, но живой голос Вероники, от которого у меня внутри, в том месте, где сидела Искра, полыхнуло жаром. — Илюша, давай! Пожалуйста! Ты слышишь меня? Давай!

Я услышал, как тяжело дышит Ордынская. Почувствовал, как на грудь моего физического тела в реальном мире легли дрожащие ладони. Тонкие, исхудавшие, с проступившими венами ладони Лены, и от них потекло золотистое, слабое, на самом излёте сил свечение биокинетики. Она вливала в коридор свои последние крохи, расширяя его изнутри, подпирая рушащиеся стенки.

Хватит колебаться, Разумовский.

Я стиснул зубы. Собрал всё, что у меня оставалось. Остатки Искры, подпорку Фырка, волну от цитиколина Грача, биокинетику Лены и голос Вероники. Собрал в один комок, в один сжатый кулак воли, и ударил. По собственному телу, лежавшему где-то наверху, за стенками коридора, за слоями скорлупы. По каждому нерву, по каждой мышечной клетке. Команда шла не из моторной коры, она шла из того места, откуда хирурги берут силу на шестнадцатом часу операции, когда тело давно отказало, а руки продолжают шить.

Из упрямства. Из злости. Из отказа сдохнуть.

Я не сдамся собственному мозгу, решившему запечатать меня в ледяной гроб.

Я.

Не.

Сдамся.

Удар.

Звук обрушился отовсюду. Оглушительный, высокий, режущий звук разбивающегося стекла. Ледяная скорлупа, в которую я был замурован двадцать с лишним часов, не выдержала. Трещины побежали по ней веером, соединились, и вся конструкция обрушилась внутрь с оглушительным грохотом и ударной волной, от которой коридор Серебряного вздрогнул и едва не рассыпался.

Фырк выпустил нить.

Я падал.

Вверх, обратно, в собственное тело, и падение это было не плавным возвращением, не мягким пробуждением от наркоза, а ударом. Лобовым столкновением сознания с физической оболочкой на полной скорости.

Боль.

Первое, что дошло до мозга, это была боль. Тупая, всепоглощающая, разлитая по всему телу от макушки до пяток. Болело всё. Каждая мышца, каждый сустав и каждый сантиметр кожи, на которой лежала простыня. Она ощущалась наждачной бумагой, потому что сенсорные нейроны, сутки молчавшие, теперь орали хором, захлёбываясь входящими сигналами.

Потом горло.

В горле стоял жёсткий пластик, это была интубационная трубка. Я узнал её мгновенно по ощущению, по давлению на голосовые связки, по тому тошнотворному чувству инородного тела в трахее. Манжета раздута, трубка зафиксирована, аппарат ИВЛ нагнетает воздух с механическим ритмом, и мои лёгкие расширяются не тогда, когда я хочу вдохнуть, а тогда, когда машина решает, что пора.

Тело взбунтовалось. Рефлекторно, яростно, без участия сознания. Диафрагма сократилась вразнобой с аппаратом, горло попыталось вытолкнуть трубку, и меня выгнуло дугой на кровати. Кашель рванулся вверх по трахее и разбился о пластик, не выйдя наружу. От этого невышедшего кашля в глазах полыхнули белые искры.

Мониторы завыли.

Все разом: кардиомонитор взвизгнул тахикардией, пульсоксиметр задребезжал, аппарат ИВЛ заорал сигналом тревоги — «пациент сопротивляется аппаратному дыханию, конфликт давлений, несоответствие параметров».

Свет.

Веки тяжело и с усилием разлепились. Свет бестеневой лампы ударил в глаза, и я зажмурился обратно, потому что после суток абсолютной темноты даже больничный плафон казался ядерным взрывом. Зрачки, расширенные до предела, начали сужаться, реагируя на свет, и каждое сокращение радужки отдавалось тупой болью в глазных яблоках.

Я заставил себя открыть глаза снова. Медленно. По миллиметру. Привыкая.

Потолок. Белый, в жёлтых разводах от старой побелки, с люминесцентным плафоном, гудящим на одной ноте. Палата интенсивной терапии Петушинской ЦРБ.

Мозг включился.

Не эмоциональная часть, а рабочая. Хирургическая. Та самая, первым делом оценивающая клиническую картину при любом давлении и в любой ситуации.

Стандартная интубационная трубка в трахее, фиксация пластырем на правой щеке.

Давление сто шестьдесят два на девяносто восемь. Гипертонический криз пробуждения, ожидаемо.

Пульс сто тридцать четыре. Тахикардия. Тоже ожидаемо: тело только что получило обратно сознание и не знает, радоваться или паниковать.

Сатурация девяносто четыре. Низковато, но терпимо.

Зрачки реагируют на свет. Прямая и содружественная реакция сохранены. Значит, средний мозг цел, зрительные нервы работают. Значит, я вижу.

Пальцы.

Я попробовал пошевелить пальцами левой руки. Послал команду из моторной коры. Команда ушла по восстановленному пирамидному тракту, через шейные сегменты, плечевое сплетение, через срединный нерв, и…

Указательный палец дрогнул. Средний согнулся на полсантиметра. Безымянный шевельнулся.

Работает.

Правая рука. Тот же тест. Мизинец дёрнулся. Большой палец согнулся в пястно-фаланговом суставе. Кисть медленно, неуверенно сжалась в слабое подобие кулака.

Двигательный парез снят, но не полностью. Сила в мышцах процентов двадцать от нормы, мелкая моторика отсутствует, координация нулевая, но основные магистрали работают. Сигнал из головы доходит до рук. Остальное восстановится.

Шкала комы Глазго. Автоматический подсчёт: открывание глаз — спонтанное, четыре балла. Двигательная реакция — выполнение команд, шесть баллов. Речевая реакция — трубка в горле мешает оценить, но ориентация сохранена, спутанности нет, это минимум четыре.

Четырнадцать баллов. Из пятнадцати.

Сутки назад было четыре. Четыре из пятнадцати.

Я вернулся.

Фокус зрения медленно настраивался, выползая из мутного тумана. Сначала контуры, потом цвета, потом детали.

Лицо Тарасова. Первое, что попало в фокус. Седые виски, взъерошенные волосы, щетина на впалых щеках. Глаза красные, воспалённые, с полопавшимися сосудами. Это были глаза человека, не спавшего двое суток. Руки его висели вдоль тела, и пальцы подрагивали мелкой, усталой дрожью перенапряжённых мышц. На лице Тарасова не было выражения. Вообще никакого. Пустое, обескровленное лицо человека, израсходовавшего все эмоции и не успевшего получить новые.

А потом Глеб моргнул. И на его лице появилось нечто. Он увидел, что мои глаза смотрят на него. Осознанно. С пониманием.

— Командир… — сказал Тарасов, и голос его сломался на втором слоге. Он сглотнул, стиснул зубы и ничего больше не сказал.

Серебряный стоял в двух шагах от койки, привалившись плечом к стене. Магистр-менталист Канцелярии Его Величества тяжело дышал, и грудь его ходила ходуном.

В этом тяжёлом дыхании слышалось то, чего Серебряный никогда не позволял себе при посторонних: предел.

Узкое аристократическое лицо побледнело до цвета собственных седых висков, на лбу блестела испарина, и пальцы правой руки, сжимавшие край подоконника, побелели в суставах. Он только что удерживал астральный мост двадцать семь минут подряд, и для менталиста любого ранга это был подвиг.

Грач стоял у монитора.

Деловито, собрано, с привычным выражением человека, не интересующегося чужими переживаниями, потому что на мониторе цифры, и они важнее. Он смотрел на экран.

Пальцы его быстро щёлкали по кнопкам, перелистывая параметры: давление, пульс, сатурация, капнография. Со стороны Денис Грач выглядел абсолютно невозмутимым.

Но я увидел его руки. Левая, свободная, висела вдоль тела, и пальцы её дрожали. Мелко, быстро, непрерывно. Грач прятал эту руку за полой халата, но я заметил.