Она посмотрела мне прямо в глаза.
И громко, чётко, на весь зал произнесла:
— Нет.
Глава 21
Зал ЗАГСа застыл. Бордовая ковровая дорожка вела от дверей к подиуму регистраторши. По обе стороны дорожки выстроились ряды стульев и на этих стульях сидели наши.
Вся команда. Полный зал.
И все они в одну секунду перестали дышать.
Регистраторша открыла рот. Так и осталась стоять с открытым ртом, глядя на нас поверх раскрытой папки. Глаза её округлились, верхняя губа мелко задрожала.
Артём уронил челюсть. Букет лилий в его руках наклонился, и одна белая лилия выскользнула из обвязки и легла на колени соседки.
Мозг мой выдал ошибку.
Буквально. Сонар отсутствовал уже две недели, я привык к этой пустоте и научился жить без неё. Но сейчас исчезла и вторая опора, обычная, человеческая способность понимать происходящее. Я смотрел на Веронику, на её глаза с длинными ресницами, на её свадебное платье. И не понимал ничего.
«Нет».
Что значит «нет»?
Что-то случилось. Что-то, чего я не увидел. Что-то прошло мимо меня, пока я стоял здесь и считал её пульс по жилке на шее (девяносто два удара в минуту, нормальная свадебная тахикардия, ничего критического). Что-то ментальное? Кто-то добрался до неё?
Горло пересохло.
Язык прилип к нёбу. Я чувствовал, как пальцы Ники в моих ладонях стали чуть теплее. Она держала меня крепко, не отпуская. Это было важно. За этот факт я ухватился, словно за поручень в накренившемся вагоне. Она держит. Она здесь. Значит, не проклятие. Не контроль. Значит…
— Ника, — сказал я, и собственный голос прозвучал чужим, хрипловатым. — Что не так? Что случилось? Что-то с…
И в эту секунду брови её разгладились.
Я увидел это очень отчётливо. Сначала линия бровей сведённая в жёсткую решимость, расслабилась. Потом дрогнул уголок губ. Потом второй. И на ее лице, поверх слёз, которые стояли в глазах, проступила улыбка. Та самая, тёплая улыбка, какую я знал лучше собственного сердцебиения.
Воздух вернулся в лёгкие, словно кто-то отпустил руку, державшую меня за горло. Я моргнул. Ника сжала мои ладони сильнее.
— Я не согласна, Илья Разумовский, — сказала она громко.
Голос её зазвенел на весь зал. И в этом голосе уже не было ничего страшного. В нём звучал металл, но дружелюбный, тот самый, которым она командовала молодыми санитарами в приёмнике.
— Я возьму тебя в мужья только при одном условии, — Ника медленно и торжественно обвела глазами зал, чтобы каждый успел проследить её взгляд и понять: это не нам с ней разговор, это всем. — Ты пообещаешь мне, что перестанешь пытаться умереть на каждой смене.
Секундная пауза. Я услышал, как кто-то справа судорожно втянула воздух. Кажется, Кристина.
— Ты пообещаешь, что не будешь работать по выходным, — Ника снова посмотрела мне в глаза. Взгляд её блестел, и я видел, как по нижнему веку дрожит непролившаяся слеза. — Что ты начнёшь спать. По-человечески, ночью, в кровати, рядом со мной. Что начнёшь есть нормально, а не питаться сухариками между обходами. Что начнёшь беречь себя, Илюша. Потому что мне нужен живой муж. Целый, дышащий, возвращающийся домой каждый вечер. А памятник у входа в больницу мне не нужен.
Зал выдохнул.
Где-то сзади нервно хохотнул Артём коротким, мальчишеским смешком, тут же оборвавшимся. Муравьёв кашлянул в кулак, прикрывая то ли смех, то ли облегчение. Регистраторша медленно закрыла рот и снова открыла, попыталась что-то сказать, но передумала.
Я перевёл дыхание.
Кровь горячей волной возвращалась к лицу, я чувствовал, как горят щёки. И вместе с кровью возвращалась способность соображать. Это была шутка. Очень страшная, и в её стиле. Ника по-другому не умела.
— Ника, — начал я, чувствуя, как в груди разливается одновременно тёплое и горячее, — я обещаю…
Но Вероника сделала ещё один шаг ко мне.
И вот тут изменилось всё.
Голос её, до этого звучавший на весь зал, стал тише, он сместился на полтона ниже, потерял свою торжественную звонкость, обрёл другую глубину. И задрожал.
В уголке глаза набухла слеза, она поползла вниз, оставляя на щеке тонкий блестящий след.
— Я возьму тебя любым, Илюша, — сказала Вероника. — Даже таким — упрямым и сумасшедшим. Любым. Но тебе придётся себя беречь.
Я смотрел на её лицо, и не понимал, к чему она ведёт. Что-то росло в воздухе зала, то чего я ещё не считывал, но что чувствовали все вокруг. Я слышал, как замерли за спиной. Дыхание остановилось у всех. Шаповалов. Кобрук. Семён.
Ника вдохнула.
— Потому что я беременна, Илюша. И ты скоро станешь папой.
Воздух из зала исчез.
И на секунду я ощутил физически, как звон стоит в ушах, как сердце сделало один длинный, неправильный удар и забыло, что должно сделать второй.
И вдруг ворвался синхронный громкий «А-а-ах!» зала.
Кристина пискнула где-то справа высоко, по-девчоночьи. Шаповалов в первом ряду полез в нагрудный карман. Вытащил клетчатый платок и шумно высморкался, отвернувшись к окну. Коровин, видавший всё, улыбался. Я успел поймать эту улыбку краем глаза и поразился: никогда её такой не видел. Широкая, открытая, во весь рот.
Ордынская тихо плакала, прижав кончики пальцев к губам. Тарасов крякнул в кулак. У Сергея Петровича рука, до того тянувшаяся к нагрудному карману, замерла на полпути и поползла к глазам, вытереть.
А я стоял.
Стоял громом пораженный, и слова «ты станешь папой» бились внутри черепной коробки чужим эхом, не находя зацепки. Не находя места, куда их положить.
В прошлой жизни у меня никого не было.
Только коллеги по реанимационному отделению седьмой московской и две кошки, доставшиеся от соседки по умолчанию. Я работал. Я ел в ординаторской. Я спал четыре часа в сутки и считал это нормой. У меня была медицина, и она меня устраивала, потому что в медицине всё ясно: симптом, диагноз. А семья всегда диагноз без протокола.
В этой жизни я начал с нуля.
И вот Ника говорит: ты станешь папой.
И я понимаю, что вся эта команда, вся эта собранная по крупицам жизнь была подготовкой. А настоящее начинается сейчас.
Внутри стало горячо.
Сначала в груди, потом перехватило горло. По щеке покатилась одна слеза. Я почувствовал её тёплый, медленный путь от уголка глаза к скуле, дальше к челюсти. Утирать её не хотелось. И отворачиваться не хотелось. Я не стыдился этой слезы перед всем залом, перед своей командой и перед Никой.
Я отпустил её правую руку. Поднёс ладонь к её лицу. Провёл большим пальцем по щеке, собирая её слезу. Притянул её к себе.
Платье зашуршало о мой пиджак. Ника прижалась щекой к моему плечу. Я обнял её, чувствуя её тонкие, дрожащие плечи. Наклонился и поцеловал. Сначала в висок, потом в скулу и в губы. Поцеловал коротко, не публично. Публичного поцелуя ещё ждали, его регистраторша должна была разрешить. Но этот был мой.
— Я обещаю, Ника, — сказал я.
Голос мой звучал хрипло. Я прокашлялся.
— Я обещаю. Я буду дома каждые выходные. Я буду спать ночью. Я буду есть нормально и буду беречь себя.
Я выпрямился, посмотрел ей в глаза. Илья Разумовский всегда оставался собой. Даже под венцом, даже услышав слова «ты станешь папой».
— Обещаю. Только если не будет острой необходимости. И экстренных пациентов.
Зал негромко рассмеялся.
Знакомый, тёплый смех. Кобрук покачала головой. Шаповалов фыркнул в платок. Тарасов громко произнёс: «Ну а как иначе, шеф!», и Зиновьева тихо его одёрнула.
Ника засмеялась сквозь слёзы. Ее лицо, до этого напряжённое, расцвело. Она снова подняла руку к моей щеке, погладила, и в глазах её плясали эти самые искорки, ради которых я когда-то в первый раз и пропал.
— Разумовский, — сказала она, качая головой, — ты неисправим.
Регистраторша вдруг опомнилась.
Она сделала маленький судорожный вдох, поправила перевязь через плечо, пробежалась глазами по бумагам в поисках нужной строки. И торопливо заговорила, будто боялась, что зал снова скатится в очередной немедицинский кризис:
