И опустилась на корточки перед Фырком и Леной.

Глаза её были огромные. В них одновременно стояла надежда и такой чёрный, отрезвляющий ужас, какого Семён у неё за всю катастрофу на трассе ни разу не видел.

Она протянула руку, не прикасаясь к опалённой шёрстке бурундука.

— Да, Фырк, — произнесла она, и голос её дрогнул, но она не позволила ему сорваться. — Расскажи нам. Где Илья?

Звук пришёл первым.

Не сразу, сначала были какие-то невнятные вибрации на самом краю восприятия. Намёки на то, что снаружи, за ледником, в который меня заперли, что-то происходит. Потом вибрации обрели форму. Ритм. Наконец, я узнал.

Пик. Пик. Пик.

Ровно. С частотой примерно восемьдесят пять ударов в минуту. С правильными интервалами, без пропусков, с характерной задержкой на каждом четвёртом ударе. Небольшая аритмия на фоне общей стабильности, для человека, которого двенадцать минут назад реанимировали после фибрилляции. Это была просто роскошь.

Это мой кардиомонитор. Это моё сердце.

Оно бьётся.

Радость, если бы она могла пройти по мышцам, перевернула бы меня на койке. Но мышцы по-прежнему молчали, и радость упала куда-то внутрь. Осела там густым тёплым комом, для которого не нашлось выхода.

Я сосредоточился на звуке. И понемногу, ко мне начали пробиваться другие шумы.

Шуршание халата — кто-то встал поблизости. Тонкий, едва слышный скрип пластиковой ручки о бумагу — кто-то делает пометки в истории болезни. Тихие, усталые, сбивающиеся вздохи нескольких человек одновременно. Ритмично где-то капает капля в пластиковый поддон или в раковину.

Слух вернулся. Полностью. Я лежал в центре палаты и слышал её целиком, как хирург слышит операционную.

Зрения нет.

Тактильные ощущения отсутствуют.

Даже собственное дыхание я ощущал не изнутри, не грудной клеткой, а снаружи, как чужое. Кто-то рядом ровно, ритмично вдыхает и выдыхает. Поначалу я не сразу сообразил, что это мой собственный воздух проходит через мои собственные лёгкие. Просто связи между командой мозга «вдохни» и отчётом лёгких «вдохнул» пока не было. Тело дышало само, без моего участия. На автоматике ствола мозга.

И это означало одно.

Я слышу, но не двигаюсь. Я в сознании, но не проявлен. Я классический наблюдатель собственной палаты.

Ладно. Лучше так, чем вчера в ледяной темноте.

Где-то слева от меня скрипнул стул. Потом хриплый, измученный, но узнаваемый до последнего тембра голос бурундука негромко произнёс:

— Двуногие, а вы уверены, что хотите слушать?

Фырк.

Живой.

Внутри у меня, в том месте, где обычно пульсировала Искра, а сейчас торчал едва тлеющий уголёк, что-то осветилось. Не ликование, а тихая, глубокая, очень взрослая благодарность. Мой трёхсотлетний нахал вернулся. И судя по тому, как хрипел у него голос, он вернулся не даром.

— Фырк, — голос Вероники. Такой родной, что будь у меня глаза, я бы расплакался. — Пожалуйста. Мы должны знать. Где он?

Я услышал, как бурундук тяжело вздохнул. По шевелению воздуха над моей грудью понял. Он сидит прямо на мне, где-то в районе ключиц, и, когда дышит, пушистое тельце его вздымается и опускается в такт моему собственному дыханию.

— Ладно, — произнёс он. — Но предупреждаю: я многого не понял сам. Я триста лет жил в астрале, но первый раз забирался так глубоко. Я буду вам рассказывать как могу. Не требуйте от меня строгой медицинской терминологии, ясно?

— Говори, — это Тарасов. Глухо, устало, с той хрипотцой в голосе, которая появлялась у Глеба после особо тяжёлых столов.

Фырк помолчал секунду. Потом заговорил.

— Когда я ушёл в астрал, — начал он, и голос его стал медленнее, ровнее, будто бурундук подбирал слова в воздухе перед тем, как выпустить — Первое, что я увидел на месте, где обычно живёт двуногий, это скорлупу. Понимаете? Контур его астрального тела. Форма есть, а внутри пусто. Как сброшенная шкура. Я такие видел у раков, когда они линяют.

Я мысленно усмехнулся.

— Вокруг скорлупы был лёд — продолжил бурундук. — Толстый, прозрачный, и внутри него волокна. Серебристые, тонюсенькие. В скорлупу не войти. Она вмёрзла так, что я сам от себя не ожидал такой работы. Не алхимия. Не яд. Не болезнь. Что-то третье, чего в природе быть не должно.

— Концентрат со спорыньёй — подсказал тихо Семён.

— Наверное, — согласился Фырк. — Вам виднее. Я нюхал, пахло хреново. Горело, хрустело. Я попробовал сделать трещину в этом льду, он вернулся назад. Я попробовал с другой стороны. То же самое. Лёд живой, двуногие. Он сам заклеивается.

— Активный барьер, — произнесла Зиновьева. Я услышал, как тонкая ручка снова заскрипела по бумаге. Саша записывает, она всегда записывает в критических ситуациях. Тренированная привычка диагноста.

— Самовосстанавливающийся. Что это было? Каркас? Капсула?

— Откуда я знаю? — огрызнулся Фырк беззлобно. — Я пошел вокруг. Начал искать вход. И нашёл.

Пауза. Я слышал, как кто-то из команды сдержал вдох.

— Трещинка, — произнёс бурундук. — Одна-одинёшенькая. Тоненькая, ниточка паутины, едва-едва видно. И из неё — скрып-скрып идут сигналы. Слабые, импульсные. Как что-то живо и пытается достучаться. Вот туда я и пошёл.

Ниточка паутины. Блуждающий нерв. Я, или моё сознание, или что там осталось внутри скорлупы от меня. Вчера, когда ломал лёд изнутри, налёг именно на эту зону. И Фырк шёл мне навстречу, с противоположной стороны.

Мы пробивали один барьер с двух сторон.

— И там меня засосало, — произнёс Фырк тише. — Сразу. Как сильно тянет в водоворот. Только не вода, а что-то липкое. Серое. Как будто проваливаешься в кашу, но каша тебе не по пояс, а до самых ушей. Я чуть не сгинул в первые три секунды. Если бы не дамочка…

Голос его сорвался. Он коротко, сухо закашлял.

— Если бы не я, — тихо вставила Ордынская.

Тонкий, ещё слабый голос. Я услышал, как она всхлипнула за последним словом, и понял: Лена сейчас рядом со мной, наверное, на стуле, с Фырком на коленях или где-то подле него.

— Лена держала меня, — продолжил Фырк, справившись с голосом. — Я чувствовал её как якорь. Я тянул якорь на себя, она тянула меня обратно. И так метр за метром мы продирались сквозь эту кашу. Вглубь. К скорлупе изнутри.

— Сколько ты так шёл? — это был Коровин. Голос старого фельдшера прозвучал глуше, чем я привык. Значит, сутки не спал. Сильно сдал.

— Минуту, может, две, — пожал плечами Фырк. Я это не видел, но чувствовал по повороту воздуха над грудью. — Астральное время, двуногий, не совпадает с вашим. Для меня там прошли часы. Я сильно устал, шерсть опалилась, лапы свело.

Пауза. Я слышал, как Фырк сделал несколько трудных, посвистывающих вдохов-выдохов.

— И вот когда я почти добрался до скорлупы, когда я мог уже рукой до неё дотянуться, мне встретился он.

— Кто? — хором спросили сразу несколько голосов. Кажется, Вероника, Семён и Тарасов.

— Двуногий, — произнёс Фырк. — мой двуногий.

Если бы у меня сейчас были лёгкие, подчиняющиеся мне, я бы вдохнул так, чтобы рёбра хрустнули. Лёгкие дышали сами, ровно, шестнадцать вдохов в минуту. Но внутри что-то опять ёкнуло.

— Он там был? — хрипло спросила Вероника.

— Был, — ответил Фырк. — Не в скорлупе. В каше. Болтался в ней, как семечко в студне. Даже не пытался выбраться. Я понял, что пока я пробивался снаружи внутрь, он пробивался изнутри наружу. Мы шли навстречу друг другу. Я с трещинки, он из скорлупы через ту же трещинку, только с другой стороны. И вот на этом месте мы и встретились.

Я тоже это помню. Смутно, как помнят сон через час после пробуждения: давление на трещину, щелчок, писк кардиомонитора, пробившийся через сенсорную блокаду. А потом. Звуки, голоса, и ещё что-то сверху, тянущее меня, обжигающее, золотистое.

— Я ухватил его, — продолжал Фырк, — за что смог. За… — он замялся, — ну, за его суть. За то, что у вас, двуногих, душой называется. Не знаю, как точно. Ухватил и потащил. Лена тянула меня, я тянул двуногого. И так мы втроём, одной цепочкой, поехали обратно.