Они вышли. Быстрые, решительные шаги затихли в коридоре. Два лекаря, идущие в ночь за ответом, от которого зависела жизнь их командира.

Зиновьева повернулась к Тарасову.

— Глеб, за мной. Нитропруссид в шкафу реанимации, гепарин — у дежурной сестры. Нужны два инфузомата и шприцевой дозатор.

Тарасов кивнул и пошёл к двери. На пороге обернулся, бросил короткий, жёсткий взгляд на Илью, с выражением, означавшим: «Только попробуй умереть, пока я хожу за лекарствами», и исчез в коридоре.

Дверь закрылась.

В палате остались мониторы, пищавшие ровно и монотонно, бесчувственное тело на койке и две женщины.

Вероника сидела на стуле у изголовья. Она держала правую руку Ильи обеими своими — держала крепко до онемевших от напряжения пальцев. Кольцо с бриллиантом упиралось в его безвольную ладонь, и ей казалось, что, если она разожмёт хватку — хоть на секунду, хоть на мгновение, — он уйдёт. Провалится в ту темноту, из которой монитор на стене высчитывал четыре балла по Глазго, и не вернётся.

Она не плакала. Слёзы кончились где-то между ординаторской и этой палатой, высохли на ходу, выжженные ужасом, который был сильнее слёз. Осталось только лицо. Бледное, заострившееся, с сухими, воспалёнными глазами и стиснутыми губами.

В изножье кровати стояла Ордынская.

Елена не двигалась. Руки её висели вдоль тела, и пальцы мелко подрагивали — не от холода или страха, а от Искры, бушевавшей внутри и не находившей выхода. Она смотрела на бледное, неподвижное лицо Ильи с закрытыми глазами и тёмными тенями в глазницах, и в этом взгляде горело всё то, что она запирала в себе на протяжении месяцев.

Две женщины. Одна — невеста, держащая его за руку. Другая — та, которая не имела права даже протянуть свою. Обе смотрели на него не мигая. Обе были абсолютно бессильны.

Монитор пищал. Кривая ЭКГ ползла по экрану — ровная и… равнодушная.

Темнота.

Это была не та темнота, которая наступает, когда закрываешь глаза.

В ней всегда остаются блики, фосфены, красноватое свечение от сосудов век. И не та, что бывает в неосвещённой комнате, — в ней есть объём, есть пространство, есть ощущение стен и потолка, невидимых, но присутствующих.

Эта темнота была абсолютной.

Плотная, однородная, лишённая малейшего фотона или градиента, лишённая намёка на то, что где-то за её границей существует свет. Темнота, в которой нет верха и низа, нет лева и права, нет переда и зада.

Темнота, в которой нет тела.

Я попытался пошевелить пальцем. Правой руки — указательным, тем самым, которым два часа назад направлял иглу через стенку кишечника. Послал команду — чётко, осознанно, по привычному маршруту: моторная кора, пирамидный тракт, спинной мозг, плечевое сплетение, локтевой нерв, сгибатель пальца.

Ничего. Сигнал ушёл и пропал. Как крик в пустоту, не вернувшийся эхом.

Левая рука — та, которая отказала первой. Ничего.

Правая нога. Ничего.

Веки. Я попытался открыть глаза и обнаружил, что не могу. Мышцы, поднимающие верхнее веко, не реагировали. Не отказывали — отсутствовали. Команда уходила из мозга и тонула в биологическом молчании.

Я попытался вдохнуть — глубже, сильнее, чтобы раздвинуть рёбра и почувствовать хоть что-то. Грудная клетка не подчинилась. Дыхание шло. Я это знал, я ощущал слабое, далёкое покачивание где-то на периферии сознания, но контроля над ним не было. Тело дышало само, на стволовых рефлексах, как дышит машина с включённым автопилотом, и вмешаться в процесс я не мог.

Синдром запертого человека.

Диагноз сформировался в голове мгновенно. Повреждение вентральной части моста мозга, прерывание всех двигательных путей при сохранении сознания и когнитивных функций. Пациент жив, пациент мыслит, пациент слышит и понимает, но не может пошевелить ни одной мышцей, кроме, иногда, вертикальных движений глаз.

Я был заперт внутри собственного черепа. Живой разум в мёртвом теле. Мозг хирурга, способный диагностировать, оперировать, спасать, упакованный в саркофаг из неработающих нервов и молчащих мышц.

Паника пришла не сразу. Она подкрадывалась — снизу, из древних, рептильных отделов мозга, где живут инстинкты, не подчиняющиеся рассудку.

Сначала — лёгкое беспокойство, покалывание на границе сознания. Потом — нарастающее давление в груди, ощущение сжимающихся стен, которых не было, ощущение потолка, опускающегося на лицо, воздуха, которого не хватает, пространства, которого нет.

Клаустрофобия. Первобытный, животный ужас замкнутого пространства, только пространство было моим собственным телом, а стены моей собственной кожей, и выхода не было, выхода не существовало, я не мог даже закричать, не мог даже…

Стоп.

Я — хирург.

Я провёл десять тысяч часов в условиях, когда между жизнью и смертью стояла только моя способность думать ясно. И эта способность никуда не делась. Тело заперто — мозг работает. Мышцы молчат — разум свободен.

Дыши. Не можешь контролировать дыхание — контролируй мысль. Мысль — это всё, что осталось. Используй её.

Паника отступила. Залегла на дне, свернувшись, как змея в зимней норе, готовая подняться при первом тепле, но отступила, придавленная тяжестью дисциплины и привычки.

Я начал думать.

Тело мертво. Двигательные пути перерублены нейротоксином — алкалоидами спорыньи, ускоренными алхимическим катализатором.

Эрготамин вызвал тотальный спазм церебральных артерий, ишемию моторных зон коры, блокаду пирамидных трактов. Классическая картина, если убрать алхимию и оставить фармакологию: нейроваскулярная катастрофа на фоне отравления.

Но тело — это не всё. У меня есть то, чего нет ни у одного из пациентов в реанимации.

Искра. Сонар. И дух-фамильяр.

Если двигательные пути заблокированы, если руки не работают и глаза не открываются, — остаётся энергетический канал. Магия не идёт по нервам. Магия идёт по другим путям — по тем, которые Фырк называл «астральной проводкой», а Серебряный — «эфирными меридианами».

И которые я сам, в своей прошлой жизни, назвал бы шарлатанством, если бы не видел, как они работают — ежедневно, в каждой операции, всякий раз, когда свечение Сонара проходило сквозь ткани и показывало мне то, чего не мог показать ни один прибор.

Мне нужен Сонар. Мне нужен мой дух.

Я потянулся по нити привязки.

Мысленно, без движения, без усилия мышц, одним лишь направленным намерением. Нить привязки. Тонкая, золотистая, постоянная, связывающая мастера и фамильяра с момента первой встречи. Должна была лежать на периферии сознания, тёплая и ощутимая, как пульс на запястье.

Фырк. Фырк, отзовись.

Я тянулся. Искал. Ощупывал внутреннее пространство — то пространство, где обычно жил фамильяр, где мерцала его маленькая, ехидная, трёхсотлетняя сущность, откуда доносились комментарии про «двуногих» и «орехи» и «отвратительный запах человеческих внутренностей».

Пусто.

Я потянулся сильнее. Дальше. Глубже. Туда, где нить привязки крепилась к якорю, к той точке в астральном пространстве, где моя Искра соприкасалась с его сущностью, где два живых существа были сплетены энергетическим узлом, развязать который мог только один из двоих или смерть.

Нити не было.

Нить просто отсутствовала. Не оборвана и не повреждена, а стёрта, словно её никогда не существовало. На том месте, где она всегда лежала зияла пустота.

Фырк.

Молчание.

Фырк!

Молчание. Глухое.

Впервые за всё время я был абсолютно один. Заперт в темноте, в мёртвом теле, лишённый рук и глаз, голоса и Искры, оставленный фамильяром.

Один.

Темнота стояла вокруг и в ней не было ни звука.

Здесь звука не было.

Совсем. Ни фонового шума крови в ушах. Ни далёкого гула сосудов. Ни пульсации в висках. Ни дыхания, ни стука сердца, ни скрипа кровати подо мной. Мозг привык к этому постоянному внутреннему аккомпанементу настолько, что его отсутствие било больнее любого крика.