Ресепшн подхватил. Обе девушки, забыв про клавиатуры, аплодировали стоя.

Из смотровой, привлечённый шумом, выглянул Тарасов. Увидел меня, и на его обычно суровом, бетонном лице расплылась широкая, мальчишеская ухмылка, и он захлопал. Дверь диагностического кабинета открылась.

Зиновьева. Она остановилась на пороге, окинула сцену быстрым, привычно фиксирующим детали взглядом, и тоже начала хлопать. На её обычно ледяном лице проступила настоящая и теплая улыбка.

Из-за спины Зиновьевой робко выглянула Ордынская, в ее глазах блестели слёзы, ладони хлопали мелко и часто.

Холл взорвался.

Аплодисменты волной прокатились по Диагностическому центру, от ресепшена до коридора, от коридора до палат и до перевязочной, откуда выглянул незнакомый медбрат и тоже захлопал, не понимая толком, в честь чего овация, но подхваченный общим порывом. Пациент в инвалидном кресле, стоявший у лифта, повернулся и неуверенно захлопал одной рукой, потому что вторая лежала в гипсе.

Овация. В честь человека, выжившего после токсической комы, перенёсшего ментальный ледник, реанимацию, и вернувшегося. Живого. На ногах. С горящими глазами.

И вдруг, невыносимо, обжигающе до корней волос мне стало стыдно.

Уши мои вспыхнули. Я стоял посреди холла, с бурундуком на плече, и не знал куда деть глаза.

Я привык командовать. Привык спасать, принимать благодарность в форме сухих кивков и профессионального уважения.

Но искреннее человеческое обожание, лица, сияющие радостью, мокрые от слёз глаза Ордынской, ухмылка Тарасова и аплодисменты Коровина, к этому я так и не научился быть готовым.

Я поднял руку. Кривовато улыбнулся, помахал ладонью, мол, спасибо, хватит, всё в порядке, я живой. Аплодисменты не утихли. Стали громче.

— Как неловко, — пробормотал Фырк мне в ухо с плеча. — Триста лет живу, а такого стыда ещё не испытывал. Двуногий, ты красный, как варёный рак. Я краснею вместе с тобой. Астрально.

— Тихо, — прошипел я сквозь зубы, не переставая улыбаться.

Я прошел быстрым шагом через холл. Аплодисменты за спиной стихали, рассыпались отдельными хлопками и наконец замерли.

Моя «золотая пятёрка» ждала у входа в зал диагностики. Коровин стоял справа, сложив руки на груди. Слева Тарасов, привалившись плечом к дверному косяку. Зиновьева, прямая и невозмутимая стояла в центре. За её спиной маячили Семён и Ордынская.

Моя команда. Люди, ради которых стоило выбираться из темноты.

— Хватит митинговать, — скомандовал я на ходу, проходя мимо них и толкая дверь переговорной. — За мной.

Они потянулись следом.

Зал диагностики выглядел так, как я его оставил. Длинный овальный стол, стулья с колёсиками, маркерная доска, исписанная вдоль и поперёк формулами, стрелками и вопросительными знаками. В углу стоял проектор, на подоконнике стояла кофемашина, подаренная Штальбергом на открытие Центра.

Дом.

Я бросил куртку на ближайший стул. Энергично потер ладони, ощущая знакомое покалывание в кончиках пальцев, означавшее, что мозг проснулся и требует задачу.

— Так, — сказал я, оборачиваясь к команде. Голос мой звучал собранно, с рабочим напором, — Что у нас тут? Не стойте столбами. Вводите в курс дела. Сложные случаи? Неясные диагнозы? Пациенты, застрявшие между версиями? Давайте, выкладывайте.

Пятеро взрослых, профессиональных людей стояли вокруг стола и молчали. Коровин разглядывал потолок. Тарасов изучал свои ботинки. Зиновьева смотрела прямо перед собой с непроницаемым лицом. Ордынская прижимала к груди папку и тихо краснела. Семён переминался с ноги на ногу, косился на дверь и явно мечтал провалиться сквозь землю.

Неловкая, вязкая пауза повисла в воздухе.

Я переводил взгляд с одного лица на другое. Считывал: тревога, облегчение, радость и страх. Страх, природу которого мне объяснять было не нужно.

Я и так знал. Ника.

Боевой фельдшер и мой личный террорист, она провела с этими людьми воспитательную беседу. Они её боялись.

Первым набрался смелости Семён.

Он сделал полшага вперёд, откашлялся, ещё раз, покосился на дверь, чтобы убедиться, что за ней не стоит Ника с лопаткой, и заговорил.

— Шеф… Илья. Мы, правда, безумно рады вашему возвращению. Просто… — он сглотнул. — Вероника Сергеевна… Она нам строго-настрого…

Он не договорил. Посмотрел на Коровина, тот пожал плечами, Посмотрел на Тарасова, тот отвёл глаза. Посмотрел на Зиновьевь, та чуть заметно качнула головой: мол, сам начал, сам и закончи.

Я поднял руку.

— С Вероникой Сергеевной, — произнёс я ровно, глядя каждому в глаза по очереди, — я разберусь сам. Лично. Это моя ответственность и моя проблема.

Пауза. Я обвёл команду взглядом.

— А вы — открывайте карты. Давайте, вводите меня в курс дела. Истории болезней, нерешённые кейсы, подвисшие диагнозы. Всё на стол.

Я выпрямился. Широко, уверенно улыбнулся.

— Я вернулся.

ЗАГС города Мурома пережил ремонт.

Судя по всему, недавно, щедро и с привлечением дизайнера, чьё представление о «стиле» формировалось на стыке журнала «Свадебный вестник» и каталога мебели Пензенской фабрики.

Стены перекрасили в пастельные тона, нежно-лиловый внизу, сливочный вверху, с разделительным молдингом из гипсокартонной лепнины, изображавшей то ли виноградные лозы, то ли ползучие розы.

Через каждые три метра в тонких золотистых рамах висели зеркала, отражая друг друга, создавая бесконечный коридор из света и цветочных композиций. Пахло свежими лилиями, лёгким парфюмом и едва уловимо, свежей краской, не успевшей до конца выветриться.

Провинция старается ей не быть. Получалось местами трогательно, местами нелепо, но в целом уютно. По крайней мере, под ногами лежал ламинат вместо линолеума, и на том спасибо.

До начала церемонии оставалось минут пятнадцать.

В холле толклись гости, переговаривались, перекладывали букеты с места на место, и в центре всей этой суеты стояла Вероника Сергеевна Орлова в белом платье и на невысоких каблуках, наводя порядок. Платье было именно тем. Лаконичным, без зефирных рюшей и кондитерского декора, с чистой линией выреза и узким поясом на талии. Она выглядела в нём сногсшибательно!

Фельдшерский инстинкт контроля, намертво вбитый годами работы на скорой, включился на полную мощность. Ника работала, как командир приёмного покоя, быстро и точно.

— Семён! — голос её рассёк холл. — Бутоньерка криво. Левее. Ещё левее. Стой. Не дыши.

Семён Величко замер посреди холла, вытянувшись по стойке смирно. В сером костюме, купленном, судя по всему, специально для этого дня, он выглядел непривычно торжественно и несчастно, потому что Ника уже третий раз поправляла ему бутоньерку.

— Артём! — Ника развернулась на каблуках. — Кольца где?

Артём Воронов, свидетель жениха, стоял у окна в тёмно-сером костюме с узким галстуком и выражением лица, получившего боевую задачу. Он хлопнул себя по нагрудному карману.

— Здесь, Ника. Оба. Проверял дважды.

— Паспорта?

— Внутренний карман слева. Твой и Ильи. Проверял трижды.

— Заявление?

— Ника, — Артём поднял обе руки ладонями вверх. — Всё на месте, я анестезиолог и вещи не теряю. Как и пациентов между прочим.

— Это не смешно, — отрезала Ника, но в уголке её губ дрогнула мгновенная непроизвольная улыбка, тут же задавленная волевым усилием.

Не до смеха ей сейчас было. Ей нужен был контроль, порядок и абсолютная уверенность в том, что каждая деталь этого дня стоит на своём месте и никуда не сдвинется.

За ней, на полшага позади, семенила Кристина, она была подружка невесты. В нежно-голубом платье до колен, с заколотыми волосами и букетиком белых фрезий в руках, она выглядела мило и встревоженно одновременно. Каждый раз, когда Ника поворачивалась, Кристина ловила край легкой, полупрозрачной фаты и аккуратно расправляла, не давая зацепиться за стулья, углы и дверные ручки.

— Ника, ты прекрасно выглядишь, — говорила она, поправляя складку на шлейфе. — Просто дыши. Всё будет хорошо.