— Властью, данной мне Российской империей и Муромским управлением записи актов гражданского состояния, объявляю вас мужем и женой! Распишитесь, пожалуйста, в книге актов гражданского состояния, господин Разумовский, госпожа Орлова, теперь Разумовская…

Заиграл Мендельсон.

Звукорежиссёр прибавил громкости на таком радостном моменте. Хрустальные подвески люстры мелко завибрировали. Я взял Никину руку, мы расписались в книге. Её рука дрожала чуть меньше моей. А зал уже хлопал, кричал, кто-то свистел, и регистраторша, окончательно махнув рукой на регламент, улыбалась нам со своего подиума с искренним облегчением.

Мы шли по бордовой дорожке к выходу.

Ника прижималась ко мне, я держал её за талию. С двух сторон стояла наша команда. Все встали разом, единым движением, и хлопали. Шаповалов хлопал основательно, Кобрук мелко, изящно, по-женски. Тарасов колотил так, что у Зиновьевой рядом подпрыгивали серёжки в ушах.

Двери зала бракосочетаний распахнулись перед нами.

И мы вышли в холл.

Я переступил порог и зажмурился. Холл ЗАГСа с высоким потолком и большими окнами на улицу, после полумрака зала ударил мне в глаза светом. За окнами сияло апрельское солнце, плиточный пол блестел свежевымытыми разводами. Гости высыпали следом, заполнили всё пространство.

И тут на меня налетела толпа.

Мужская часть команды одновременно, со всех сторон, и я даже не успел понять, что происходит. Тарасов впереди, за ним Артём, потом Семён, Фролов с Муравьёвым.

— А ну, качай шефа! — рыкнул Тарасов.

Я едва успел крикнуть «парни, я только из комы!», как меня уже схватили. Десять рук подхватили меня под спину, под колени, крепко и профессионально.

— Раз, два — пошёл!

Меня подбросили вверх.

Потолок холла понёсся мне навстречу. Над головой оказалась небольшая бронзовая люстра на расстоянии вытянутой руки. Я успел увидеть, как Ника запрокидывает голову, смеясь и прижимая ладонь ко рту, как Кристина в стороне визжит от восторга. Кобрук с нарочитым ужасом махала на ребят сумочкой: «Осторожнее, осторожнее, он же выписной!»

Я приземлился обратно в десять рук. Они поймали меня мягко, с амортизацией.

— Ещё раз!

— Парни! — крикнул я, смеясь. — Не уроните! Шаповалов меня обратно зашивать будет!

— Не уроним, шеф! — гаркнул Тарасов. — Не на той работе!

И снова бросок.

— Ур-р-ра-а! — вопили все хором.

В этот раз я успел расхохотаться в полёте. Пиджак сбился на одну сторону, галстук съехал куда-то за плечо, верхняя пуговица рубашки расстегнулась. Я был абсолютно, идиотически, безусловно счастлив. Так, как не был счастлив, кажется, никогда в обеих своих жизнях.

В вышине, над лампочками люстры, мелькнул Фырк.

Бурундук в астральной форме носился под потолком кругами, и хвост его развевался знаменем за спиной. Я слышал в голове его восторженный, заливистый писк:

— Двуногий! Двуногий, ты летаешь! Папа двуногих! Я буду нянькой! Я буду рассказывать твоему щенку сказки про астральных духов! Я научу его говорить с белками! Его первое слово будет — фамильяр! Я обещаю!

— Фырк, тише, — попросил я мысленно, улыбаясь.

— Не могу! Я тоже почти отец!

Меня поймали в третий раз. Аккуратно, бережно поставили на ноги. Я покачнулся. Голова кружилась, кровь шумела в ушах. Семён немедленно поддержал меня под локоть.

— Шеф, нормально?

— Нормально, Сёма. Спасибо.

Я выпрямился. Поправил пиджак. Затянул галстук. Провёл ладонью по волосам, приглаживая их. Дыхание частило, грудная клетка ходила ходуном, но лицо у меня горело от счастья, и я ничего не мог с этим поделать. Ника подошла, взяла под руку. Взгляд её сиял.

Я повернулся к выходу.

К стеклянным дверям ЗАГСа, через которые с улицы лилось солнце.

И смех мой срезало, словно ножом по плёнке. Челюсть осталась полураскрытой, а от груди вверх по горлу пополз холод.

Тишина в холле начала расходиться от дверей.

От самого порога, от стеклянных створок, к нам, в глубину холла. Сначала замолк Тарасов. Он стоял ближе всех к выходу, и я увидел, как у него медленно опустилась рука, до этого энергично жестикулировавшая, и легла вдоль бедра. Потом замолчал Семён. Он повернулся к дверям, и я увидел его профиль, губы секунду назад растянутые в улыбке, теперь стали ровными. Потом перестали говорить Кобрук и Шаповалов. Кристина прижала ладонь ко рту.

Я перевёл взгляд к дверям.

В открытом дверном проёме, на фоне апрельского солнца, я увидел Магистра Игнатия Серебряного.

И от первого взгляда на него у меня свело кисти.

Серебряный, которого я знал, был воплощением столичной невозмутимости. Безупречный плащ длинного серого сукна. Прямая спина. Лицо аристократа, способное оставаться бесстрастным при каких угодно новостях. Голос ровный, мягкий, с лёгкой иронической интонацией. Магистр Канцелярии Императора, человек, по слову которого срывались с места отряды менталистов и закрывались целые губернии.

Сейчас передо мной стоял другой человек.

Привычная надменность ушла из его лица. Лёгкая ирония в углу губ исчезла. Брови оставались опущенными. Он смотрел на меня с предельной, страшной серьёзностью.

Фырк материализовался прямо из астрала и вспыхнул на правом плече тёплой бурундучьей тяжестью. Я почувствовал его коготки сквозь ткань пиджака, его вибрирующий, напряжённый бок у моей шеи. Шерсть у него вздыбилась, я видел краем глаза, как поднялся хвост, распушённый от макушки до кончика.

Серебряный молчал.

Тяжело опершись плечом о косяк он стоял в дверях. Я сейчас увидел, что он именно опирается, что иначе стоять ему трудно. И смотрел поверх голов гостей, через всё это праздничное пространство. Прямо на меня.

Магистр Канцелярии Императора пришёл за мной.