Платонов стоял посреди равнины между бруствером и Абсолютом, в нескольких сотнях метров от существа, которое заслоняло собой полнеба, и на фоне Хлада выглядел крохотной фигуркой, муравьём перед кафедральным собором, и при этом не отступал ни на шаг. Заклинания сменяли друг друга со скоростью, за которой Карно не поспевал: Платонов провалился в землю, растворившись за долю секунды, и вынырнул тридцатью метрами левее, и каменное лезвие, вылетевшее из-под его ног, врубилось в ногу Абсолюта, оставив глубокую борозду в мускулатуре.

Хлад обрушил ледяной разряд на то место, где князь стоял мгновение назад, и земля раскололась радиальными трещинами на двадцать метров вокруг, но под ударом оказался пустой воздух, потому что Платонов уже оттолкнулся от чего-то невидимого и взлетел, словно кто-то подставил ему под ноги пружину. Завис на мгновение, перебросил себя левитацией дальше, а каменные челюсти, выстрелившие из-под Абсолюта, сомкнулись на одной из шести ног с таким хрустом, что Карно перекосило.

Земля кусала Хлада. Из мёрзлого грунта то тут, то там выстреливали парные каменные пасти, каждая размером с автомобиль, смыкавшиеся на плоти Абсолюта с силой, от которой хитин крошился, а мышцы рвались. Одна пасть вцепилась в основание левой передней ноги, другая впилась в бок нижнего торса, третья захлопнулась на связке сухожилий, и вывернутая наружу мускулатура разошлась, обнажая серо-чёрную кость. Хлад бился, ломая каменные челюсти, и осколки базальта разлетались во все стороны, но на месте каждой сломанной пасти из земли вырастала новая, и казалось, что сама земля пожирала Абсолюта.

Танки открыли огонь прямой наводкой. Три орудия рявкнули одновременно, и магоусиленные снаряды ушли пологими траекториями, вспыхнув при ударе рунными вспышками. Параллельно со стен Детройта загрохотала городская артиллерия. Мины ложились вокруг Абсолюта, вздымая столбы мёрзлой земли, а снаряды гаубиц били по массивным торсам, вырывая куски мяса.

В это время один из Жнецов, подобравшийся к левому флангу, оказался на линии огня головного танка. Орудие развернулось, башня лязгнула, короткий выстрел ударил тварь в сочленение груди и брюха, и Жнеца разорвало на две части: верхняя отлетела на десяток метров, суставчатые лапы ещё дёргались, нижняя осела в снег, выпустив из себя чёрную жижу.

Абсолют, качнувшись, подался назад.

Карно не поверил собственным глазам. Тварь, от которой восемь суток весь город мочился под себя, тварь, от одной ауры которой люди сходили с ума и замерзали насмерть, пятилась. Передние ноги скребли мёрзлую землю, пытаясь вырвать суставы из каменных челюстей, и три торса дёргались, обожжённые, изодранные, облепленные ледяной кашей, и рядовой с разинутым ртом смотрел, как Платонов, которого на фоне исполинского Абсолюта едва можно было разглядеть, гнал эту тварь назад.

Человек. Из плоти и крови. Не артефакт, не машина, не мать его Геракл прямиком из легенд. Человек, который стоял между Абсолютом и двумя с половиной тысячами солдат, и не просто стоял, а бил, и Хлад, чьё имя боялись произносить вслух, принимал эти удары и отступал.

Рядовой глядел на Платонова, который метался по полю, как дух, и ему казалось, что перед ним разворачивается какой-то древний эпос, сошедший со страниц книги, которую он никогда не открывал. Заклинания мелькали одно за другим: камень, металл, магма, земля. Платонов нырял в грунт и появлялся в другом месте, швырял себя в воздух, отталкиваясь левитацией от металлических обломков, от борта танка, от собственного клинка, воткнутого в мёрзлую землю, и блокировал удары Абсолюта каменными щитами, вырастающими из ниоткуда, и ледяные разряды крошились о гранит, не доставая цели. Платонов был всюду и нигде разом, и Хлад, существо размером с гору, мазал раз за разом, и каждый промах стоил ему ещё одной каменной пасти, вцепившейся в ногу, ещё одного потока магмы по торсу, ещё одной водяной стены, смёрзшейся вокруг суставов.

Вдоль бруствера стихла стрельба. Не вся, Трухляки по-прежнему пёрли, и кто-то работал по ним короткими очередями, но автоматы замолкали один за другим, и солдаты поднимали головы, и лица их, перекошенные минуту назад от ужаса, менялись на глазах. Рядом с Маркусом рядовой из третьего взвода, чьего имени он не знал, стоял с открытым ртом, не мигая. Дальше по линии лейтенант Муньос, тот самый, который минуту назад раздавал затрещины, замер с рукой на чьём-то воротнике и забыл её убрать, глядя поверх бруствера круглыми глазами. Ещё дальше кто-то хрипло выдохнул «Господи, он же его убивает…», и никто не ответил, потому что все смотрели на одно и то же, и все видели одно и то же, и никто не мог в это поверить.

— Матерь Божья!.. — голос Готье дрогнул, и в нём не было страха, а было что-то, похожее на изумление ребёнка, впервые увидевшего, как молния раскалывает дуб. — Маркус. Маркус, ты видишь? Он его бьёт!

Карно видел, хотя хотелось протереть глазами. Горло перехватило так, что ответить он не смог, и только кивнул, и вцепился в автомат покрепче, выпрямившись за бруствером, потому что сгибаться перед тварью, которую вон тот человек на равнине лупит почти в одиночку, было бы позором, которого Маркус не пережил бы.

Руки рядового перестали трястись, и страх, сидевший внутри девятые сутки, сжался в точку и растворился, и на его месте осталось что-то горячее, от чего свело челюсть и захотелось заорать дурниной.

Он не отказал себе в этом удовольствии, и вскоре к нему присоединились другие бойцы. Многоголосый ор стоял над укреплённой точкой, и каждый боец выплёскивал наружу страх и отчаяние, на место которым приходили обжигающая залихватская уверенность, что врага можно разбить, его можно сокрушить. «Это наша земля, и никакая иномировая падаль её у нас не отнимет». Вот, что звучало в этом гремучем крике.

Справа и слева вдоль линии солдаты делали то же самое: подбирали автоматы, расправляли плечи, стискивали зубы, вопили во всю глотку, и рядовой видел, как лейтенант Муньос медленно убрал руку с чужого воротника, развернулся к бойцам и рявкнул:

— Чего рты раззявили, сучьи дети⁈ Работаем!

Подземные этажи Чёрного Вигвама встретили отряд воздухом, которым невозможно было дышать: гниющая плоть и что-то химическое, сладковатое, от чего сводило скулы. Перекрытия были перекорёжены, бетонные балки свисали под углами, невозможными для любой нормальной архитектуры, арматура торчала из стен изогнутыми прутьями, похожими на пальцы, тянущиеся к проходящим, а стены затянула чёрная слизь, пульсировавшая при свете тактических фонарей.

Ментальное давление навалилось сразу, втрое сильнее, чем на поверхности. У двоих рыцарей из носа хлынула кровь, алые капли застучали по нагрудным пластинам из Сумеречной стали, и кулоны ментальной защиты на их шеях раскалились, обжигая кожу через подкладку. Дитрих почувствовал, как давление сжало виски клещами, и мысли замутились, словно кто-то размешивал их грязной палкой прямо в черепушке, и голоса зашептали на самой границе слышимости, зовя по имени, но маршал стиснул зубы и шагнул вперёд.

Экзоскелеты бойцов Детройта освещали путь тактическими фонарями, и белые лучи выхватывали из темноты повороты, обрушенные лестницы, провалы в полу, сквозь которые виднелись нижние ярусы. Сервомоторы тихо гудели, и тяжёлые шаги бойцов отзывались в пустых коридорах гулким эхом. Рыцари двигались плотной группой, привычно держа строй, и клинки из Сумеречной стали матово поблёскивали в луче фонаря.

Стефан Пожарский шёл впереди всех. Ментальное давление, от которого у бойцов лопались капилляры, его не трогало. Некроэнергетическая природа делала его здесь почти своим, и Дитрих видел, как Пожарский вёл группу безошибочно: поворачивал в нужных местах, обходил провалы, не задерживаясь ни на секунду, и один раз молча вскинул кулак, остановив колонну, выждал три секунды и двинулся дальше, когда за стеной что-то тяжёлое прошуршало и удалилось.

— Четыре Стриги справа, уровнем ниже, — бросил Пожарский, не оборачиваясь. — Уходят на юг. Двигаемся.